Терри внимательно разглядывала ее. Марси Линтон умела выразить словами свои чувства, и Терри непроизвольно прониклась к ней уважением и симпатией. Они все еще стояли на улице, как будто медлили, не спешили шагнуть в историю этой худенькой женщины, всю боль которой даже она сама не могла выразить словами.

— Не найдется ли у вас кофе? — спросила Терри. — Я продрогла.

— О, конечно. — В голосе Марси было раскаяние. — Входите.

Внутри не было той простоты, которая представлялась Терри: пол, тщательно выложенный каменными плитами разной величины и формы, мраморный камин, высокие потолки, широкие оконные рамы, как бы обрамляющие горы. На полу разбросаны звериные шкуры, шкуры и над камином, лосиная голова высовывалась из стены.

Хозяйка проследила за взглядом гостьи.

— Их убил мой дядя, — пояснила она. — Я не могу здесь работать.

Терри кивнула:

— А я не могу себе представить, как можно охотиться. Или даже иметь ружье.

Марси посмотрела на лося:

— Нет, у меня теперь есть ружье. Но для другого.

Терри помолчала, не зная, что сказать, и спросила наконец:

— Здесь вы из-за лыж?

— Нет. — Говорившая не обернулась. — Я приезжала сюда ради тишины и спокойствия.

Печаль и даже тоску потери уловила Терри в голосе женщины. Та пожала плечами — как бы в ответ на свои собственные невысказанные мысли.

— Вы кофе с чем будете пить?

Терри вспомнила Мелиссу Раппапорт, которая, чтобы оттянуть разговор о Марке Ренсоме, вызвалась варить кофе. Даже здесь, где Ренсом побывал лишь однажды, Терри чувствовала его незримое присутствие, нарушающее покой этого дома, заставляющее Марси Линтон хранить у себя ружье.

— Ни с чем, просто черный. Спасибо.

Хозяйка исчезла.

Терри села на диван за тяжелый дубовый кофейный столик. На его нижней полке лежали два тома поэзии, массивная книга об импрессионистах и альбом фотографий Джорджии О'Киф, выполненных Стиглицем, среди них — несколько фотографий, где она позировала обнаженной. Книги, несущие в себе городскую изнеженность с налетом женской чувственности, должны были смягчить суровый мужской интерьер комнаты.

Вернувшись, Марси говорила суше, деловым тоном. В ее голосе не было ничего от раппапортовской горестной иронии интеллектуалки; рассказывая, она как будто разбирала завалы памяти в поисках ключа к происшедшему. Протянув кружку Терри, она села в массивное кресло напротив.

— Итак, — спросила она, — я должна буду давать показания?

— Только если захотите. — Подумав, Терри добавила: — Мы не можем заставить вас.

Ее собеседница размышляла над сказанным. Наконец подытожила:

— Но единственная возможность помочь — это выступить свидетелем. — Голос был размеренным и приглушенным.

— Да, — ответила Терри, — к сожалению, только так.

Марси кивнула, кивнула своим мыслям; было впечатление, что этим молчаливым жестом она утверждает истину в собственном сознании.

— На открытом процессе?

— Если судья Мастерс найдет, что это действительно имеет отношение к попытке Ренсома изнасиловать Марию Карелли. — Терри помолчала. — Если она намерена прекратить дело, тогда дача показаний, конечно, будет публичной — это в ее собственных интересах. Чтобы не было обвинений в пристрастности женщины-судьи.

Марси медленно потягивала кофе.

— Мне кажется, на судью так давят…

Фраза прозвучала устало, как будто сама мысль о том, что на кого-то оказывается слишком большое давление, лишала ее мужества.