— К тому времени у меня уже была публикация в «Нью-йоркере». Мои произведения знали. — Тихо, как бы про себя, она добавила: — Молодые литераторы не умеют правильно оценить свои возможности. Если бы умели, они никогда ничего не написали бы.

— Марк Ренсом знал ваши произведения?

— Он знал о них. — Голос Марси сделался еще тише. — Перед конференцией Дейвид Уайтли, мой редактор, сам позвонил Марку Ренсому. Чтобы попросить его «позаботиться обо мне».

Терри попыталась представить себе попечительство Марка Ренсома об изысканных творениях Марси Линтон — это было бы похоже на интерес Ван Гога к японской акварели.

Линтон отвернулась.

— Дейвид — очень милый человек. Когда на его вопрос, снизошел ли до меня Марк, я ответила утвердительно, он буквально просиял.

И снова, подумала Терри, за немногими фразами ясно вырисовывается ситуация: замкнутый литературный мирок, куда стремится Марси Линтон; простодушие ее благодетеля; ее желание добиться признания; ее боязнь лишиться дружбы и страх дурной славы, выступи она с обвинением Марка Ренсома в изнасиловании. При всей специфичности ситуации писательница оказалась перед обычной дилеммой женщины, изнасилованной респектабельным мужчиной, — будь то в маленьком городке, в университете или после официального приема. Вдруг Терри почувствовала себя униженной и оскорбленной.

— Что с вами? — спросила хозяйка.

Терри стряхнула с себя оцепенение:

— Синдром сопереживания, я думаю. Мне представился тот благодетель, белобрысый редактор, так польщенный тем, что Марк выполнил его просьбу. И то, как одиноко вам тогда было.

— У Дейвида волосы черные, и он слишком худой, чтобы походить на благодетеля. Но чувствовала я себя действительно очень одиноко. Утром, когда я встретила Дейвида, у меня были разбиты губы, внутри все болело. — Она смолкла, глядя на свои колени. — Когда Ренсом сделал это со мной, я была девушкой строгих правил.

Терри непроизвольно скрестила руки на груди. Тихо спросила:

— Как это произошло?

Марси кивнула слегка; этот малозаметный кивок, не имея, по-видимому, никакого отношения к вопросу Терри, предназначался ее собственным мыслям.

— Я так гордилась, — негромко произнесла она, — тем, что в двадцать три опубликовалась. Думала: мои произведения столь незаурядны, что сам Марк Ренсом захочет прочитать их.

Как и ее герои, подумала Терри, Марси Линтон сама создает проблему двери, которая оказывается незапертой. Она ждала, гадая о том, что́ в сдержанности собеседницы от ее характера, а что — результат надругательства Ренсома. Та молчала, и тогда Терри спросила:

— Когда вы встретились в первый раз?

Марси казалась погруженной в свои воспоминания.

— Это было в последний вечер конференции, — ответила она. — В баре фешенебельного, по местным понятиям, отеля «Маленькая Нелл», битком набитого писателями, энтузиастками зимнего спорта и поджарыми мужчинами в лыжных костюмах. Но его я узнала сразу — по густому голосу и, конечно же, по рыжим волосам. Когда я представилась Марку, а он улыбнулся мне как старой знакомой, я была глубоко тронута. «Марси Линтон, — сказал он, — самая знаменитая двадцатичетырехлетняя писательница со времен Сильвии Плат. Дейвид Уайтли говорит, что вы почитаете мне свои новеллы. — Он ухмыльнулся. — Одни только новеллы».

Марси помолчала, как будто стыдясь своей прежней наивности и не решаясь в ней признаться.

— Достигнув кое-чего в литературе, я не вполне осознаю свой социальный статус — наверное, из-за того, что я натура созерцательная, не прагматичная.