— Однако за такую забывчивость, — тихо промолвила Терри, — нельзя карать изнасилованием.

Собеседница медленно покачала головой; и снова было ощущение, что жест этот относится к ее невысказанным мыслям.

— Я предложила встретиться на следующее утро, за завтраком. «Не беспокойтесь, — ответил он. — Я хочу освоиться на местности. Почему бы вам не остаться дома — а я разыщу вас?» Это выглядело как небольшое приключение. Игра, так сказать.

— На следующий день, — продолжала вспоминать Марси, — я была так взволнована, что едва могла работать. Выставила все бутылки с вином, какие у меня были, чтобы Марк мог выбрать, нарезала сыр и завернула в целлофан, чтобы не суетиться, не нервничать, когда он придет. Каждые полчаса вставала из-за стола, смотрела — не появился ли его автомобиль. Ждать было невыносимо, и я уже готова была позвонить ему. В четыре тридцать, когда я наконец смогла погрузиться в работу, в дверь постучали. Это был Марк Ренсом. Он привез из города суси и бутылку дорогого вина. «Все по порядку, — сказал он. — Положи это в холодильник и покажи мне место, где я могу спокойно читать».

Марси непроизвольно посмотрела наверх.

— Я отвела его в студию. Туда, где писала. Приготовила для него пятьдесят страниц. Свеженькие, чистенькие — текст, который несколько раз переделывала. Лучшее, на что была способна.

Погруженная в воспоминания, она говорила вяло.

— Он уселся в мое кресло, поставил локти на стол, взмахом руки удалил меня. И, казалось, с головой ушел в рукопись. — Упавшим голосом она закончила: — Помнится, я решила, что он хочет познакомиться с моим творчеством. Узнать меня поближе.

Странно слушать Марси Линтон, подумала Терри, если раньше доводилось читать ее беллетристику. В устном рассказе, как и на страницах своих произведений, она не стремится к откровенности: о страданиях говорит косвенно, речь полна недомолвок и намеков.

— И вы почувствовали, что он заинтересовался, — предположила Терри.

Рассказчица взглянула на нее.

— Я почувствовала, — тем же голосом сказала она, — что открылась ему совершенно.

Она отвернулась к камину.

— Я спустилась вниз, сюда, постаралась чем-то занять себя. Открыла бутылку вина, которую он принес, — какой был аромат! Затопила камин. Но занимало меня все время только одно: как он примет мою работу. У нас, писателей, есть одно преимущество: мы избавлены от ужаса или экстаза, что испытывает, допустим, певец, выходя на сцену. Но в тот момент я была как бы на месте певца и моей публикой был Марк Ренсом.

Она понизила голос:

— И я чувствовала себя совершенно беззащитной. Прошел час, прежде чем он закончил, стемнело. Услышав его шаги на лестнице, я хотела бежать. Он вошел сюда, в гостиную. — Женщина помолчала. — Стоял, не говоря ни слова. Смотрел на меня проницательным взглядом, но о чем он думает, было для меня загадкой. Я не вынесла затянувшегося молчания. «Что, — спросила я, — никуда не годится?». Он не отвечал, а я казнилась: вместо того чтобы показать себя человеком тонкого, независимого ума, лепечу, как ничтожный проситель. А улыбка, которой я сопроводила свой вопрос, представилась мне особенно жалкой.

Линтон скрестила руки на груди.

— Было такое ощущение, что я обнажилась перед ним, а он даже не прикоснулся ко мне.

Терри огляделась вокруг. Был полдень, и в окно было видно, как сверкают алмазными блестками заснеженные сосны, как солнечный свет заливает зубчатые вершины гор на дальнем краю долины. Но Терри виделось иное: слепая темнота окон, замкнутое пространство гостиной, жмущееся к каминному огню, блики которого пляшут на каменных плитах и звериных шкурах.