Она замолчала и, видимо, перенеслась мысленно от себя прежней — 24-летней, экзальтированной — к теперешней осторожной женщине, которая сидела рядом с Терри.

— Стараясь разобраться в себе, — со спокойной иронией проговорила она, — начинаю понимать, из-за чего я никогда не рассказывала об этом. Больно вспоминать собственную глупую браваду.

— А что было потом?

Рассказчица провела кончиком пальца по запястью, будто для того, чтобы убедиться — на месте ли старый шрам. Теперь она говорила так, будто ее постоянно сдерживал некий внутренний цензор:

— Какое-то мгновение Марк смотрел на меня. «Если вы только что начали, — сказал он мне, — я готов подождать». Он потягивал вино и вдруг, как будто новая мысль пришла ему в голову, спросил: «А не принесли ли вы с собой несколько страниц?» Боже мой, я решила, что он хочет прочитать их. Я была испугана и взволнована — больше, пожалуй, взволнована. «Мне нет необходимости приносить их с собой, — ответила я. — Они здесь, поскольку я здесь живу. Живу в полном одиночестве и буду так жить, пока не закончу роман». — Задумчиво и тихо Марси добавила: — Мне хотелось сказать, что ради работы над романом я стала затворницей. Но понять можно было иначе — как предложение уйти из отеля, подальше от глаз всех прочих, туда, где свобода ничем не ограничена, и что я готова ради него на все.

В толстом вязаном свитере она казалась особенно хрупкой.

— У него заблестели глаза. Я еще подумала: старый писатель оживился в присутствии молодого, ему приятна встреча с человеком одной с ним породы. Ренсом сказал чрезвычайно любезно: «Мне бы хотелось почитать». Помнится, я вообразила тогда: Марк Ренсом говорит так, потому что восхищен женщиной-писательницей. — Марси покачала головой. — Я была из тех самовлюбленных молодых людей, которым уже сказали, что они талантливы, но которым еще предстоит узнать, что талант их не безграничен. И потому мне уже представлялись блестящие приемы, восторженные статьи в «Таймс» и «Нью-Йорк ревью», большая писательская дружба, которая начнется с этой встречи. Моя известность.

В ее голосе, мягком и ясном, слышалось презрение к себе.

— Боже мой, как глупа я была, как восторженна, как не похожа на людей, о которых собиралась писать! Стыдно вспомнить.

— Ну почему? — возразила Терри. — Это же так естественно — мечтать.

— Конечно. Но сохраняя при этом ясную голову. И не приписывая другому то, чего нет и в помине.

— Но это вполне нормально: брать пример со старшего, стремиться походить на него, желать сближения с ним. Правда, в случае с женщиной могут быть особые проблемы. Может статься, что мужчина, которому бы готовы довериться, в мыслях уже раздевает вас.

Марси взглянула на нее:

— Мы обязаны знать о таких вещах. И никогда не забывать о них.