— И что же? — спросила Терри. Марси не отрываясь смотрела на камин.

— «О, я бы не сказал, что это никуда не годится», — ответил он и слегка улыбнулся. Эта легкая улыбка придала его словам безжалостный смысл; было ясно, что ответ его относится не столько к написанному мною, сколько к тому, как жалко я пролепетала свой вопрос. — Она обернулась к Терри — глаза полны неутихающей боли. — Потом, ночью, когда я обдумывала все это, мне показалось, что он постоянно стремился сломить мою волю.

Терри вдруг почувствовала собственную беззащитность.

— И ему удалось это?

Марси молча кивнула.

— В школе, — проговорила она наконец, — прежде чем открыть для себя писательство, я постоянно угодничала. Старалась всем сделать приятное, предупредить чужое желание, из кожи лезла, чтобы получить отличную оценку. И все это — чтобы угодить другим.

Она еще помолчала.

— Своими словами Ренсом как будто перечеркнул все мое писательство, и я снова стала маленькой угодливой девочкой. Все, что я смогла выдавить из себя: «Может быть, поговорим об этом?» Это прозвучало так жалобно! Марк только ухмыльнулся. Как будто и этот разговор, и я сама были чем-то недостойным внимания. «Конечно, — ответил он, — но вначале немного вина, чтобы появилось желание об этом говорить».

Первые признаки раздражения появились в голосе рассказчицы.

— Он не скрывал своего высокомерно-покровительственного отношения. Но мне и в голову не приходило сказать ему об этом. — Она добавила с горечью: — Я наливала ему вина, как официантка, старающаяся угодить клиенту. Я снова угодничала, как когда-то. «Налей-ка и себе, — сказал он, — и сядь. Не так уж все и плохо». Это убило меня совершенно.

— Что вы почувствовали?

Марси, казалось, не слышала вопроса.

— Я не могу пить много — меня начинает тошнить, мне становится не по себе. Но в тот момент я почувствовала себя объектом насмешек. И мне захотелось избавиться от этого ощущения. — Ее медленная речь была пронизана болью. — Я села рядом с ним на диван, поставила два бокала на кофейный столик. Увидев, что я наполнила свой бокал доверху, Марк Ренсом снова ухмыльнулся.

Терри стало зябко. Минуту длилось молчание, потом Линтон продолжала:

— Он не говорил о моем сочинении, пока я не выпила один бокал и не принялась за другой. — Линтон ссутулилась. — И тогда сказал мне, что он думает.

— И что же он сказал?

— Суть не в сказанном, а в том, как он говорил — безучастно разбирал работу по косточкам, проявляя какой-то научный, а не личный, живой интерес. Но как раз живости, как я поняла из его слов, не хватало моим героям. — Писательница повернулась к Терри: — Когда хороший редактор работает с молодым автором, он или она щадит авторское самолюбие, говорит только о самом важном. А Марк Ренсом так и сыпал остротами и колкостями в мой адрес. Так не вел себя со мной ни один редактор, он был абсолютно безжалостен, разбирая эпизод за эпизодом.

Невидящим взглядом она уставилась в полированную поверхность кофейного столика.

— Время от времени, не переставая говорить, он наполнял наши бокалы. И, конечно же, я продолжала пить.

Терри заметила, как она побледнела.

— Когда он подошел к своему последнему замечанию, я сидела как парализованная — и от вина, и от унижения.