На том и порешили. После полуденной днёвки оседлали лошадей, подчистили за собой следы и повернули не на запад, как до этого шли, а к югу больше забирать стали. Решили идти через Горбонские холмы, на некоторых старых картах обозначенные как Смертельные пустоши. Не знаю, смертельные они или нет, а только придётся идти этим путём. Своему внутреннему звериному чутью мы стали доверять больше, чем всем нашим человеческим чувствам, вместе взятым. И сейчас оно говорило, что от земель сагареков надо держаться подальше.

Шли, как уже привыкли, обычным походным строем. Впереди – головной дозор, пятёрка наёмников. По флангам – боковые дозоры, также по пять наёмников. В центре – вьючные лошади, везущие наш ценный груз, и основные силы. А позади – тыловой дозор, трое наших мальчишек. Лошадей старались сильно не напрягать, шаг-рысь, рысью-шагом. Запас овса у нас уже давно закончился, а на одной траве животных гонять смысла нет, и надо поберечь их силы. Всё, казалось бы, ничего. Но беспокойство наше не проходило, а, наоборот, усиливалось. Причём странное чувство какое-то. Вроде бы и опасность, ищет нас кто-то. А вроде и нет. Непонятно.

К вечеру, когда стали высматривать место, где можно остановиться на ночёвку, подстёгивая своих полукровок, примчались наши парнишки из тылового дозора. Один из них, Торко-крепыш, вклинился между мной и Кривым Ругом и, чуть отдышавшись, устало просипел:

– Погоня.

– Кто? – спросил пахан.

– Сколько? – сразу мой вопрос.

– Сотни две, – выдохнул парень. – Мы их издалека разглядели. Кто такие, разобрать не смогли.

– Вперёд! – выкрикнул Кривой Руг. – Всем к ближайшему холму! Лошадей с грузом не потеряйте, а то голову оторву! Живее!

Мы рванули поводья, и мой Кызыл-Куш недовольно фыркнул. Но я поддал ему стременами, и он рванулся с места в бешеный галоп. До ближайшего холма недалеко, километра два, не больше, и мы помчались к нему.

Замысел Кривого Руга я понимал, отсидеться на вершине до ночи, дать нашим четвероногим друзьям отдых, а уже в темноте пойти на прорыв. В общем-то всё правильно, а то напрямую с сагареками сходиться, или кто там по нашему следу идёт, желания никакого. Конечно, мы бойцы лихие, и даже разбойнички Бергуса, после того как золотишко в руках подержали, все как один сами себе богатырями кажутся. Однако наши восемь десятков против двухсот степняков… Такой расклад мне не нравился. Шанс есть, но только в ближнем бою. А кочевники наверняка не молодняк, как борасы, которых мы перебили. Поэтому на удар копья нас не подпустят.

С трудом наши лошади поднялись на изрезанный глинистыми дождевыми стоками и покрытый реденькой чахлой травкой холм. Мой Кызыл-Куш – один из первых на вершине, тяжко вздымает бока, и я спешился. Из чехла достал арбалет, подсумок с болтами и обернулся. Погоню видно хорошо, километра полтора от нас, идут четырьмя полусотнями, выгнувшись полумесяцем и огибая холм. При этом кочевники не торопились, ибо понимали, что нам сейчас не уйти.

– Бойко! – окликнул я дородного купчину, свалившегося со своего мерина и никак не могущего отдышаться.

– Чего? – страдальчески выдохнул он.

– Кто это? – указал я в сторону наших преследователей.

Купец оглянулся, приложил к глазам ладонь, всмотрелся и, размазав по лицу грязный пот, текущий с него ручьем, ответил:

– Сагареки, чтоб им пусто было. Только они походные бунчуки в рыжий цвет красят.

Понятно. Только что они делают в этих местах, неясно.

Рядом со мной остановили коней Курбат и Звенислав, а чуть позже появились парни из нашего десятка.