– Я ваш вечный должник, – с глубокой признательностью проговорил Флинн.

Он непроизвольно поклонился, как его отец, сложив руки так, словно приготовился читать молитву, и улыбнулся.

– Простите, у меня привычка с детства. Вы даже представить себе не можете, как вы меня осчастливили.

Едва договорив, Флинн бросился бежать.

Вернувшись в отель, он расспросил приветливого консьержа о доме Монтгомеров, и тот дал ему адрес. Консьерж объяснил ему, что Монтгомери – американская семья эмигрантов, у которых уже взрослые дети – он назвал имена дочери и двух сыновей. Все они проживали во Флоренции уже очень долгое время, занимаясь коллекционированием живописи и сочинительством в свое Удовольствие.

– Их дом когда то принадлежал герцогу и назывался Герцогским дворцом, – с почтительностью добавил он.

Флинн поблагодарил его, стараясь не думать о состоятельных мужчинах, которые коллекционировали картины, потому что Джо очень часто говорила о своем восхищении живописью Флоренции. Флинн решил пройтись пешком, вместо того чтобы взять экипаж. Он хотел приблизиться к дому как можно незаметнее.

Однако все его предосторожности оказались излишними. Не доходя двух кварталов до указанного дома, он увидел Джо.

Она и еще одна женщина сидели за столиком в открытом кафе, окруженные четырьмя мужчинами. Все смеялись. Они пили утренний кофе и наслаждались ярким солнечным светом. Перед ними на деревянном столике лежали свежие номера газет. На Джо было надето платье в зеленую полоску, шляпа на ленточке висела за спиной, зонтик от солнца стоял, прислоненный к столу. Она развлекалась без него, Флинна. Несколько мгновений спустя его ярость сменилась страданием. Чего он ждал? Что, когда он приедет во Флоренцию и попросит у нее прощения, она бросится в его объятия? В своем ли он уме? Он, наверное, так долго скрывался в лесах, что забыл о существовании шумных городов, наполненных красивыми умными людьми, которые ведут интересную жизнь. Забыл о том, что Джо совсем недавно уехала из такого города, а затем снова вернулась после нескольких коротких месяцев. Она давно знала людей, с которыми вместе сейчас шутила, и между ними не было никаких тайн. Обе женщины дотрагивались друг до друга во время смеха, одновременно кивали головами и заигрывали с мужчинами с непринужденной легкостью.

Когда говорила Джо, все подавались вперед, чтобы послушать ее, а когда она смеялась, то закидывала вверх голову, так что ее заводной, искренний смех разливался вокруг. От его внимания не ускользнуло, как вели себя с ней мужчины: словно она королева, а они – ее придворные.

Платье так искусно подчеркивало ее фигуру, что он тихо застонал. Ее красота настолько поражала, что прохожие даже замедляли шаг, чтобы получше рассмотреть ее.

Чувствуя себя самым несчастным человеком в мире, он наблюдал за происходящим, слушая дружный смех компании, ритм их разговора, потому что находился слишком далеко, чтобы разобрать слова, но достаточно близко, чтобы видеть взгляды, полные восхищения и радости.

Подруга Джо достала письмо, прочитала из него несколько строк и передала всем остальным. Все по очереди внимательно прочитали его и обменялись веселыми комментариями, отчего снова засмеялись. Видимо, человек, написавший письмо, был хорошим знакомым всех присутствующих.

Флинн никогда прежде не чувствовал себя таким одиноким, даже во время своего отшельничества в горах. Он стоял, как самый настоящий изгой, наблюдая за ними из за скрывавшей его колонны, пока вся компания не встала и медленно не пошла по улице. Каждая барышня шла под руку с двумя мужчинами, как будто одного им недостаточно. Съедаемый ревностью, подавленный глубоким унынием, мрачный и страдающий, он смирился с невыносимой правдой.

Он упустил ее. Отвернувшись, он пошел не разбирая пути.