Обдают дождем дела бумажные,

         чуть войдешь в здание:

         отобрав с полсотни —

         самые важные! —

         служащие расходятся на заседания.

         Заявишься:

         «Не могут ли аудиенцию дать?

         Хожу со времени о?на». —

         «Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —

         объединение Тео и Гукона».

         Исколесишь сто лестниц.

         Свет не мил.

         Опять:

         «Через час велели прийти вам.

         Заседают:

         покупка склянки чернил

         Губкооперативом».

         Через час:

         ни секретаря,

         ни секретарши нет —

         го?ло!

         Все до 22-х лет

         на заседании комсомола.

         Снова взбираюсь, глядя на? ночь,

         на верхний этаж семиэтажного дома.

         «Пришел товарищ Иван Ваныч?» —

         «На заседании

         А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

         Взъяренный,

         на заседание

         врываюсь лавиной,

         дикие проклятья доро?гой изрыгая.

         И вижу:

         сидят людей половины.

         О дьявольщина!

         Где же половина другая?

         «Зарезали!

         Убили!»

         Мечусь, оря?.

         От страшной картины свихнулся

         разум.

         И слышу

         спокойнейший голосок секретаря:

         «Оне на двух заседаниях сразу.

         В день

         заседаний на двадцать

         надо поспеть нам.

         Поневоле приходится раздвояться.