И вдруг дверь отворилась, в горницу вошёл государев человек. Это был стрелецкий полуголова Алексей Лужин.

   — Боярин Артамон Сергеевич! Велено взять у тебя лечебник, а в нём многие статьи писаны цифирью. И взять к допросу твоего лекаря еврея Ивашку Максимова да карлу Захарку.

Захарка, обедавший с другими карлами в уголке, — вместо стола у них была скамейка, — тотчас залез в пустую бадью, а сверху закрылся печной заслонкой.

Никто не засмеялся.

   — Садись обедать, полуголова! — пригласил Матвеев. — Лечебника у меня нет, все лечебники я оставил в Аптекарском приказе. Есть тетради, где записаны приёмы от всяких болезней. Авдотья Григорьевна, принеси. Пусть полуголова поглядит, за тем ли прислан.

   — Мне людей надобно забрать, еврея да Захарку.

   — Надо, так и заберёшь. Садись ешь.

Лужин подумал-подумал и сел за стол.

Авдотья Григорьевна принесла две тетрадки. Лужин полистал их, вернул.

   — Мне велено печатный лечебник взять, а здесь рукой писано. — Поклонился Матвееву. — А стоять тебе, боярин, великий государь указал здесь, в Лаишеве.

Кровь отхлынула от лида Артамона Сергеевича.

   — Вот он — тесный воротник! Слышь, корабельщик? Хорошо твои татары сны толкуют. Лучше некуда. Ты, полуголова, ешь, пей. Небось скакал как на пожар. В Москве-то какие новости?

   — Всё по-старому, боярин... Разве что гетмана Дорошенко привезли. У ног великого государя свои клейноты сложил: бунчуки, булаву, барабаны.

   — Добрая весть! — Артамон Сергеевич радовался нарочито громко. — Нет второго гетмана — нет двух Украин. Много трудов ради этого мною положено. Слава Богу — свершилось.

Лужин дохлебал уху, положил ложку.

   — Прости меня, боярин. Служба. За хлеб-соль благодарствую.

Обед кончился. Помолились. Быстро собирали в дорогу бледного как смерть лекаря, плачущего в три ручья карлу.

У Саввы тоже сердце ёкнуло: куда теперь девать хлеб? Плыть в Верхотурье на свой страх и риск? Вот оно как — сны-то вещие толковать.

6

Грозный гость за дверь — на порог ненастье. По лету ли плакал август, по доброму ли боярину Матвееву, но окунуло белый свет в сумерки серой мороси.

В доме, где Артамон Сергеевич ждал царского указа, спешно взгромоздили печи, да от чужого тепла и уют чужой. А тут ещё ветры. По утрам скулил молоденький, будто щенку лапу отдавили. Ночью выл матёрый, и вся собачья рать Лаишева подвывала.

Савва-корабельщик места себе не находил. За хлеб ему была заплачена четверть цены. Лето на исходе, до Верхотурья плыть и плыть, а Артамону Сергеевичу до земных забот вроде бы и дела нет. Мало священника — казанского монаха приютил. Молились усерднейше.

Собравшись с духом, явился Савва пред боярские очи, спроста говорил: заплати за хлеб, отпусти с миром.

   — Не бывало такого, чтоб человек, послуживший Матвееву, остался внакладе! — ответил Артамон Сергеевич, а сам слёзы сглатывал. — Увы! Время на дворе иное, только я этого сразу-то не приметил... Сам не знаю, воевода я нынче али колодник. Денег дать не могу, ибо о завтрашнем дне и подумать страшно.

   — Государь! Боярин! Убытки-то мне какие! — ахнул Савва.

   — Оставь для моего обихода пудов шестьдесят, остальное твоё. Продашь как-нибудь.

   — Ох, боярин! Не остаться бы мне без корабля...

Артамон Сергеевич поглядел Савве в глаза:

   — За твоё доброе Бог тебе воздаст.