Вечером того же дня Савва отплыл от Лаишева. Посветила ему заря вечерняя. Сиротская. Должно быть, ненастье до дна себя вычерпало.

Артамон Сергеевич на берегу стоял. Всегда с толпой, а тут одинёшенек.

Горько было Савве на великого человека глядеть, в беде оставил. А чем ему поможешь, вчерашнему вершителю судеб царств? Быть возле него — всё равно что в горящем доме.

Савва ушёл на корму, глядел на воду, а вода впервой за всё долгое ненастье была в позолоте.

Померещилось: человек по реке идёт. Пригляделся — человек. Ближе, ближе. Должно быть, ангел? Страхом грудь сдавило, а Пресветлый шагнул с воды на корму и сказал:

   — Родил ты, Савва, язычника — горе тебе. Но родил ты и сеятеля — мир тебе. Двойной ты человек, вот и мыкаешься по свету белому. Как с тобой поступить, сам решай.

   — Убей!

   — Господь любит тебя. Живи.

И закричал тут Савва всем сердцем:

   — А Иова-то? Иова — сын!

   — Жив твой Иова. Внуком тебя одарил.

   — Да где же он? Где?!

И тут понял: работник трясёт его.

   — Не прикажешь ли, хозяин, к берегу пристать? Совсем уж смеркается.

   — Клёвому! — распорядился Савва. — Подальше от Лаишева.

Уж такое ты, племя премудрое человеческое. Прежде, появись Царский друг на брегах Камы — вся бы Казань поклониться примчалась. А нынче даже самого ничтожного звания человек объезжает Лаишев стороной. Упаси Боже выказать — пусть оплошно — сочувствие к птице, выпавшей из золотого гнезда.

7

Сгорели леса в октябре, тёмный ноябрь высветлили снега. Затрещали по брёвнам декабрьские морозы. Забыли о Матвееве, даже о том забыли, что Верхотурье без воеводы.

Артамон Сергеевич, не ведая, куда деть себя, пристрастился слушать уроки, какие давал учитель Подборский сынишке Андрею, да ещё синичек каждое утро кормил. Из друзей вспоминал одного Спафария. Даже вроде бы и тосковал по Николаю Гавриловичу.

   — Самому бы мне в Китай-то ехать! Неведомая страна. Жив ли мой друг? Будь он здесь, утешил бы нас. Помню, говаривал: «Когда планида Юпитер в Тельце — всё в людях приятно. И браки, и пиры, скорби же токмо от ног». Знать, в те поры Юпитер не покидал Тельца. И пиры бывали, и браки великие свершались нашею расторопностью. А скорби и впрямь происходили от ног, и не у нас, а у самодержца. Господи! Господи! Ныне в Тельце не Юпитер — Сатурн. Время скорбей человеческих. Спать ложимся в неведенье и пробуждаемся в том же неведенье о судьбе нашей.

Неведения не убыло, когда 22 декабря на Настасью Узоразрешительницу прикатил в Лаишев целый поезд. Пожаловали царские следователи думный дворянин Фёдор Прокопьевич Соковнин, думный дьяк Василий Семёнов, а с ним подьячие, приставы и целая рота иноземного строя.

О здравии не спрашивали. Приказная братия, едва скинув шубы, полезла по сундукам. Фёдор же Соковнин приступил к Артамону Сергеевичу с вопросом:

   — Где пушки?

   — Пушки?! — изумился Артамон Сергеевич. — В сарае.

   — А зачем ты пушки вёз?

   — Я, Фёдор Прокопьевич, на воеводство шёл. Лихого народа на Волге всегда было вдосталь.

   — Пушки, ружья, пистоли великий государь указал забрать у тебя.

   — Забирай!

   — И указал государь забрать жену еврея Ивашки-лекаря, священника, монаха и твоих племянников.