— Забирай!

   — И указал государь забрать жену еврея Ивашки-лекаря, священника, монаха и твоих племянников.

   — И кормщика с твоего корабля, — добавил дьяк Семёнов.

   — Я — слуга и раб государев. Но окажите милость, сообщите, чем я прогневил великого моего повелителя? Какая вина на мне?

   — Будто сам не знаешь? — усмехнулся Соковнин. — Ишь губы-то у тебя как дрожат!

   — Коли дрожат, так от обиды, Фёдор Прокопьевич. Чист я перед государем, перед народом православным, перед добрыми людьми! Ты уж, Фёдор Прокопьевич, смилуйся, глядя на мои дрожащие губы.

   — Милости запросил... А куда подевалась твоя милость прошлой осенью, когда морил голодом родных моих сестёр, Федосью да Евдокию?

   — Про боярыню да про княгиню — не с меня спрашивай. Выше меня многие были в царстве. Верно, облегчить участь благороднейших подвижниц Федосьи Прокопьевны да Евдокии Прокопьевны я не умел. Но спрашивай ты за те жестокосердные смерти со святейшего Иоакима! Я в этом деле спица в колеснице, Фёдор Прокопьевич.

   — Перед Богом оправдывайся.

   — Коли так — виновен! Виновен! Все мы не без греха. Но перед великим государем — я половичок новёхонький, без пятнышка. Всяк нынче о тот половичок ноги вытирает, но я — слуга, всё стерплю.

Подьячие принесли скляницы с лекарствами, поставили перед следователями, положили тетради с записями рецептов. О лекарствах допрашивали слуг, всех домашних.

Наконец дьяк Семёнов снизошёл, указал причину розысков.

   — Твой бывший лекарь Давыдка Берлов донёс, боярин, о твоём умысле — отравить великого государя Фёдора Алексеевича.

Артамон Сергеевич распахнул ферязь, крест нательный целовал.

   — Зеницу собственного ока я так не берег, как здоровье его царского величества! Фёдор Алексеевич — сын, надежда Алексея Михайловича, а я самодержцу — друг с детства. Не Долгорукому, не Одоевскому — Матвееву Алексей Михайлович указал Аптекарским приказом ведать, докторов приискивать самых учёных и умелых... Я и Давыдку привечал за его знание трав.

   — И за книгу чёрной магии, — вставил Соковнин.

   — Не было такой книги! Была учёная книга. О небесных сферах, о движении планет, звёзд.

   — А кто составлял лекарства для царя?

   — Доктора. Чаще других Костериус, Стефан Фангуданов, Яган Розенбург. В последнее время доктор Лаврентий Блюментрост. Все они при царе Фёдоре Алексеевиче остались.

   — Богдан Матвеевич Хитрово показал, что ты, боярин, имея злой умысел, лекарств за Фёдором Алексеевичем, когда он был в царевичах, не допивал.

   — Злой навет! Лекарства накушивали, прежде чем Фёдору Алексеевичу пригубить, сами доктора, потом я отпивал, потом отведывали дядьки Фёдора Алексеевича князь Куракин, боярин Хитрово, Иван Богданович. А что оставалось, выпивал опять-таки я, и — досуха!

Три дня шли допросы, поиски неведомо чего. Наконец следователи убрались, увезли оружие, людей, лекарства, тетради.

Осталась с Артамоном Сергеевичем да с ближними людьми его одна неизвестность.

До Масленицы дожили, и тут пожаловали в Лаишев служилые люди Гаврила Нормацкий да старый знакомый Андрей Лужин. Повезли боярина и всё его семейство в Казань. А воевода в Казани — Иван Богданович Милославский. Этого дуролома и казнокрада Артамон Сергеевич сам в Астрахань из Москвы выпроваживал.