— Убирайтесь! — произнес голос Брэнуэлла, после чего Эмили открыла дверь и вошла.

Он стоял спиной к двери, у окна и смотрел на темные еще пустоши. В его комнате было холоднее, чем у нее.

Брэнуэлл тяжело вздохнул.

— Только Эмили, — сказал он, — обязательно войдет, если просят не входить.

— Но ведь ты же хотел, чтобы я вошла.

Он пожал плечами.

— Думаю, сегодня я исчезну в нем.

— Нет, — возразила она. — Сегодня я освобожу нас. И отменю долг, за который мы когда-то поручились кровью. — Она нашарила на тумбочке спички и зажгла свечу.

Он обернулся и, несмотря на жалобное выражение его осунувшегося лица, Эмили была рада тому, что из невооруженных очками глаз на нее смотрит ее брат, собственной персоной.

— Это невозможно.

— Я думаю, что возможно. Я советовалась со специалистом. — Она вскинула голову. — Ты можешь освободиться и не подвергаться больше этим посягательствам. А когда мы умрем, то не войдем в его призрачное стадо.

Он передернул плечами, подошел к кровати и сел.

— Я только что видел это во сне; папа выстрелом разбудил меня. Я оказался внутри Валлийца — беспомощный, онемевший. Он сошел с крыльца этого самого дома и ему встретился твой призрак…

— И луна освещала полуразрушенный дом.

Он посмотрел на нее и прищурился, чтобы лучше видеть без очков.

— Ты видела то же самое? Только что? — Она кивнула, и он сказал совершенно упавшим голосом: — Это было пророчество.

— Ложное, Брэнуэлл, поверь мне.

Мгновение он просто смотрел на нее, явно думая о том, что для ее уверенности может иметься какое-то основание, но затем отвел взгляд.

— Но, знаешь, мы же все равно умрем. Мелкие призраки, те, что видятся всего лишь как облачка дыма и пара… сейчас мы отгоняем их, не замечая, но, когда мы лишимся дарованной нам невосприимчивости, они проникнут в нас. Проникнут и убьют.

— Не сразу, — сказала она. — Постепенно.

— Но скорее раньше, чем позже.

— Возможно. И что?

Несколько секунд оба молчали.

В конце концов Брэнуэлл принужденно рассмеялся и тихо сказал:

— Во сне он мог использовать мою левую руку. Мне хотелось бы заполучить ее обратно, в свое распоряжение, хотя бы ненадолго.

— Душу — тоже. И отнюдь не ненадолго.

— Да, конечно, и это тоже.

— Ты можешь получить все это назад — но это потребует жертвы от каждого из нас, бывших там в тот день.

— И что же мы можем пожертвовать? Денег у нас нет… опять кровь?

— Жертву тем урожаем, который мы собрали, но теперь откажемся от него ради оплаты. Урожай за семнадцать лет. — Брат взглянул на Эмили с недоумевающим видом, у него даже челюсть слегка отвисла, и она продолжила: — Мой первый роман уже недосягаем, но второй готов наполовину. Роман Энн тоже отослан, но у нее осталось дома много стихов. Она развела руками и заставила свой голос звучать твердо и уверенно. — Мы сожжем все это.

— И ты — ха! — предлагаешь мне сжечь то, что я написал? Вместе с твоей…

— Ты останешься здесь. А я заберу все. Сегодня же.

— Твой первый роман, второй роман — и твой, и Энн — все это сказочки о Стеклянном городе и Гондале, так ведь? Я же пишу настоящий роман! Ладно, пусть вы сожжете вашу… плоды ваших трудов, но я просто не могу…

— Неважно, какую ценность мы видим во всем этом — мы обязаны принести жертву от этого урожая.