Эмили и сестры имели некоторый опыт работы учительницами и гувернантками, но, даже если им удастся найти такие места, они уже не смогут жить вблизи друг от друга. А Брэнуэлла в таком случае ждет неизбежная смерть в приюте.

Сестры завершили романы, которые начали в конце зимы — Шарлотта — «Учителя», Энн — «Агнес Грей» и Эмили — «Грозовой перевал», — и отослали их (безуспешно) нескольким лондонским издателям. Не далее как вчера Эмили получила письмо, в котором сообщалось, что все три романа отвергнуты.

Лондонская фирма «Эйлотт и Джонс» недавно опубликовала их общий сборник стихотворений. За три месяца было продано два экземпляра.

Эмили поежилась и открыла дверь церкви. Через высокие витражные стекла в северной и южной стенах на ряды пустых сидений падал тусклый свет, но Эмили вошла в помещение лишь после того, как Страж принюхался к воздуху и двинулся вперед. Эмили прошла за огромным бульмастифом по боковому проходу к алтарю и по тому, как Страж вертел головой, поняла, что он навсегда запомнил, как полгода назад раздробил на куски получеловеческий-полузвериный череп. А она вспомнила следующее утро, когда она обыскала карманы одежды Брэнуэлла и обнаружила осколок черепной кости. Она захоронила его в нескольких милях от церкви… подальше от покрытой письменами каменной плиты в полу.

Она бросила короткий взгляд на этот участок центрального нефа и разглядела в полутьме лишь контуры самой плиты — лежавшей в нескольких ярдах от камня, прикрывавшего склеп семьи Бронте, где покоились их мать и сестры Елизавета и Мария.

Под звонкое эхо собственных шагов, разносящихся среди боковых арок, она пересекла широкое возвышение и взошла по витой лесенке на высокую кафедру. Временный священник не нашел самодельный треугольник в глубине полки под аналоем; Эмили запустила туда руку и вынула его.

Управляя голосом так, чтобы он достигал расписанной плиты и наилучшим образом сотрясал ее, она начала:

— Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя Твое…

Пока она произносила молитву, центральный проход озарился дневным светом — это открылась одна из створок высокой главной двери. Угол кафедры заслонял ей обзор, и она не видела, кто открыл дверь и вошел ли этот кто-то в церковь, но дочитала молитву до конца, прибавив к ней пять латинских слогов: brachiun enim, и стукнула треугольником о колонну, возвышавшуюся по правую руку от нее. Чистый звук разнесся над скамьями.

Несколько секунд в церкви стояла полная тишина; затем по каменному полу застучали тяжелые башмаки, и глубокий мужской голос произнес:

— Мисс Бронте?

Эмили не стала спускаться с кафедры, а дождалась, пока пришелец подойдет к ней по проходу. И когда он дошел до места, куда падал свет из окна, расположенного за спиной Эмили, она узнала лоб и скулы, полускрытые буйной черной гривой. Заплатка на ленточке закрывала левый глаз.

Страж, поджидавший хозяйку на возвышении перед кафедрой, встал, глядя на вошедшего, но пока не рычал.

— Мистер Керзон, — сказала Эмили, стараясь скрыть волнение. — Не подобает так громко говорить в христианском храме.

— Это же мисс Эмили, — констатировал он, остановившись перед кафедрой и глядя на нее снизу вверх. — Конечно же, вы не из тех, кто согласится убежать. — Он с опаской глянул на Стража и продолжил: — Знаете, вряд ли слова, которые вы добавили в Pater Noster, можно отнести к христианскому канону. — Он пожал плечами и кивнул. — Впрочем, это протестантская церковь.