«Если память мне не изменяет, — подумал герцог, — Арлену уже за тридцать».

И верно, Арлен был его ровесником, но так и не преуспел в жизни. Вечный неудачник, он едва сводил концы с концами и тянул деньги у своей многострадальной семьи.

И что это за история с закрытой коляской и подозрительного вида мужчинами, которые чересчур внимательно разглядывали воспитанниц школы, возвращавшихся из церкви? Возможно, монахиня возвела на них напраслину, ошиблась, преувеличила событие. Может быть, в их намерения вовсе не входило похитить Фелицию. С другой стороны, настоятельница правильно поступила, поделившись с герцогом своими подозрениями.

«Я отвезу девочку в Англию, приставлю к ней благоразумную строгую даму, которая не допустит повторения подобного», — решил для себя герцог.

В это время ручка двери медленно повернулась. Последовала длительная пауза, и наконец на пороге появилась Фелиция.

Сперва герцог не поверил своим глазам. В его памяти прочно сохранился образ жалкой заплаканной девочки, которую он спас от жестокого отца. Ему было трудно представить Фелицию другой, а уж такой удивительной перемены он и ожидать не мог.

Перед герцогом стояла прелестная юная девушка и робко глядела на него. Она по-прежнему казалась маленькой и хрупкой, но все же подросла и округлилась в нужных местах. Ее фигурка осталась такой же тонкой, но это была фигура взрослой девушки, а не инфантильного подростка. Ее лицо невозможно было узнать, оно изменилось и перестало быть похожим на заплаканное личико испуганной девочки. Герцог про себя отметил, что оно не похоже и на лица других знакомых ему женщин.

В нем было разительное отличие, неповторимое и редкостное. Взять хотя бы ее глаза: огромные, широко расставленные, они приковывали к себе внимание. Они буквально заполняли все ее личико. Глаза были не голубые, как у многих людей со светлыми волосами, а темно-серые. Солнечный золотистый свет играл в ее волнистых волосах, которые были убраны в изящный пучок. Ее носик, который герцог помнил красным от слез, стал прямым и аккуратным, нежно-розовые губки пленительно изгибались.

Фелиция была прелестна… прекрасна, очаровательна!

Теперь герцог окончательно понял, почему настоятельница сочла преступлением, — она, правда, назвала это другим словом, — оставить Фелицию в монастыре до конца жизни.

— Вы… здесь?

Она едва слышно произнесла эти слова, но герцог различил их.

— Да, как видишь, — ответил он.

— Я так рада… так рада.

Фелиция подбежала к нему, и герцогу показалось, что ее лицо излучало солнечный свет. Сияние и свет шли откуда-то изнутри.

Она остановилась рядом с ним и сбивчиво заговорила:

— Матушка сказала, что написала вам… и вот я молилась, каждый вечер молилась и просила о том… чтобы вы ответили на письмо… но даже когда мне передали, что вы уже в пути… я не поверила.

Она еще не верила своему счастью, и это глубоко тронуло герцога и очень польстило ему.

— Но я приехал, я действительно здесь, с тобой, — успокаивал девушку герцог, — я позабочусь о тебе, и все будет хорошо. Ни тебе, ни преподобной матушке не надо ни о чем волноваться. Поводов для тревоги больше нет.

— Но было так страшно, так неспокойно, — сказала Фелиция. — Я не понимаю… зачем эти мужчины писали мне. Что им нужно?

Про себя герцог подумал, что одна внешность Фелиции могла заставить любого мужчину добиваться ее, а не только охотников за ее состоянием. Вслух он сказал:

— Наверное, матушка уже говорила, что после смерти отца к тебе переходит довольно большое состояние.