– Это его приказ? – спросила она.

    – Разумеется, – сказал я.

    – Конечно, – сказала она – Почему нет?

    Затем она внезапно дернулась в цепях, но встать не смогла и чуть не упала, опершись на левую руку – Не хочу быть рабыней!

    – заплакала она. – Не хочу быть рабыней!

    – Мне жаль, – сказал я.

    Она посмотрела на меня, в её глазах были слезы.

    – У него нет такого права! – вскрикнула она.

    – Оно у него есть.

    – Конечно, – рыдала она, уронив голову. – Это словно с книгой, со стулом, с животным. Она твоя! Бери ее! Подержи её до завтра! И верни утречком, когда закончишь с ней!

    – Ты надеялась, что я смогу купить тебя?

    – Ты не понимаешь? Он мог меня отдать любому, не только тебе, но любому, любому!

    – Это правда, – сказал я.

    – Любому! Любому! Любому!

    – Перестань, – сказал я. Она встряхнула головой, посмотрела на меня и выговорила сквозь слезы:

    – Кажется, господин, что сейчас так вышло, что я твоя.

    – Похоже на то, – ответил я.

    – Ты потащишь меня на плече в фургон? – с любопытством спросила она. – Как Африз?

    – Увы, нет, – сказал я.

    Я склонился к её оковам и убрал их. Она встала.

    – Что ты будешь делать со мной, господин? – спросила она и ультбнулась.

    – Ничего. Не бойся.

    – Ах так? – Она нахмурилась. – Я и вправду так безобразна?

    – Нет, ты не безобразна.

    – Но ты меня не хочешь?

    – Нет.

    Она вызывающе откинула голову.

    – Почему «нет»?

    Что я мог ей сказать? Она была очаровательна, но вызывала жалость. Меня тронула её наивная надежда. Маленькая секретарша, так далеко от карандашей, пишущей машинки, перекидных календарей и блокнота для стенографии, так далеко от её мира, так беспомощна, отдана на милость Камчаку и на эту ночь – если бы я не был против – на мою милость.

    – Ты всего-навсего маленькая варварка, – сказал я ей.

    Почему-то я о ней все ещё думал как о напуганной девушке в желтом платье, попавшей в сплетение войн и тайных интриг, о которых она не имела ни малейшего понятия. Она нуждается в том, чтоб её защищали, обращались с нежностью, поддерживали, вселяли уверенность. Я не мог думать о ней в своих объятиях, о её невинных губах, потому что она была всегда и всегда останется несчастной Элизабет Кардуэл, безвинной и нечаянной жертвой необъяснимых перемещений в пространстве и неожиданного, несправедливого использования в постыдных целях, она принадлежала Земле и не знала о пламени, которое её слова могли разбудить в груди горианского воина; она не понимала до конца того, что она рабыня, что она в своих правах не более чем вещь в глазах свободного человека, которому отдана на час. Она понимала, что другой воин мог схватить и увлечь её в темноту меж высокими колесами своего фургона.