Кей снова кивнула. Было ощущение, что она сама безумно хотела это почувствовать. Тяжелые наркотики могут объяснить податливую отзывчивость публики, они объясняют и внешний вид этой толпы. Она напряглась, пытаясь вспомнить, что она видела и слышала, как бы возвращая ускользающие воспоминания о сновидении. Но отдельные обрывки и фрагменты распадались на кусочки, на грани, вроде граней кристалла. Безумные глаза. Визжащие рты. Белые, черные, коричневые, желтые молодые лица.

Но что-то все же ускользало от нее, что-то важное, что-то, о чем она непременно должна вспомнить. Это было где-то в глубине ее сна, в глубине замутненного сознания, в глубине пения, да и самого зала собраний. Мимолетное впечатление, отдельное от прочих, — юные люди.

Затем оно пришло.

Это когда она поднялась и стала выходить; это когда она увидела лицо. Лицо, смотрящее из глубины теней в дальнем конце зала, — далеко не юное лицо. Лицо человека, назвавшего себя Беном Пауэрсом.

После того как Бедард довез ее до квартиры, Кей приняла одну красную таблетку.

Обычно она избегала их, поэтому прятала пластиковую коробочку сзади на верхней полке своего медицинского кабинета, чтобы предельно уменьшить соблазн. Красные дьяволы, оставьте меня. Но временами, когда сон отказывался принимать ее в свои объятья, становилось необходимостью искать его в форме капсул. Кей знала, что каждая модель поступает так же; все они — Спящие Красавицы— само существование которых зависит от пробуждения, освеженного долгим отдыхом. Если не поспать, то красавица исчезает, и съемка обнаруживает и фиксирует предательское свидетельство утомленности. Сегодняшней съемкой должны стать Чары Принца, пробуждающие современную Спящую Красавицу, но не с помощью поцелуя, а звуком щелчка затвора фотоаппарата.

Прошлой ночью она попыталась решить проблему бессонницы без химических средств, но и без успеха. Вопроса о том, чтобы такое повторилось, не возникало. Но вот что было главным вопросом: кто тот человек, который скрывался от нее в тени, и почему он это делал, и кто такой преподобный Най, и чего он хотел?

Кей приняла таблетку, и все вопросы исчезли. Исчезли в темноте ее спальни, и в еще более глубокой темноте ее нисхождения в забвение, успокоение, в маленькую смерть.

Но во сне над ней продолжала нависать тень, но не того человека, который называл себя Пауэрсом, но безумного ирландца по имени Обливион. Он стоял и смотрел, как преподобный Панацей преподносил ей дозу снадобья, дозу, которая принесет покой и беспамятство. Единственное, о чем она не могла забыть, это то, что она что-то помнила. Помнила о преследующем ее пении, которое эхом звучало в углубляющейся темноте.

— Не может быть мертвым то, что вечно покоится и вечно лжет. Но с прохождением странных эонов даже смерть может умереть.

Теперь она знала, что это значило. А значило это то, что Альберт не умер. Он был погружен в сон, как и она была погружена в сон, отдыхая под мутными водами, пока смерть не умрет, и он не восстанет снова, — красный дьявол, который поднимется из глубин синего моря, когда Великие Старые выйдут из каменных гробниц и ледяных могил, чтобы заявить о себе. Их глаза наблюдают за ней, миллионы пристальных изголодавшихся глаз, миллионы ртов, раскрытых, чтобы утолить этот голод, миллионы щупалец, тянущихся, чтобы схватить ее и подтащить ее ближе к изголодавшимся глазам и разинутым пастям, и ее пронзительный крик прозвучит, как песнопение.

Пробудилась и села, жмурясь от яркого утреннего солнца.

Кей не нужно было глядеть в зеркало, чтобы убедиться — она ничуть не отдохнула. Достаточно было взглянуть на будильник, который она забыла завести, чтобы все понять.

Десять утра. Она проспала.