— Я еще никогда не видел, чтобы животное так скучало по своим родичам, — сказал я.

— Чего только не бывает на свете. Но рано или поздно она успокоится. Не вечно же она будет мычать.

2

Ступеньки, ведущие к моей двери, нещадно скрипели. Вместо перил была натянута веревка. В комнате пахло подгнившим деревом и средством от клопов. На кровати лежал комковатый матрас, весь в пятнах и в дырках, из которых торчала набивка. На улице было жарко, но выносимо, здесь же была настоящая парилка, от которой у меня немедленно начало стучать в висках, и я весь залился потом. Ладно, утешал я сам себя, одну ночь я как-нибудь переживу. Фермер поставил на пол мой чемодан и ушел за бельем. Он принес подушку в рваной наволочке, грубую простыню в ржавых пятнах и ватное одеяло без пододеяльника.

— Сейчас тепло, — сказал он, — но как только солнце сядет, наступит приятная прохлада. А позже вам и укрыться придется.

— Спасибо. За меня не беспокойтесь.

— Вы из Нью-Йорка? — спросил он.

— Да.

— Судя по акценту, вы родом из Польши. Из каких краев?

Я назвал свое местечко, и Сэм объявил, что родился в соседнем.

— В общем-то я тот еще фермер. Мы здесь всего второй год. В Нью-Йорке я сначала работал гладильщиком в прачечной. Ворочал этим тяжеленным утюгом, пока грыжу себе не нажил. У меня всегда была мечта поселиться где-нибудь на природе, поближе к земле-матушке, как говорится, чтобы были свои овощи, куры, зеленая травка. Я начал подыскивать что-нибудь подходящее по газетам и вдруг наткнулся на потрясающее предложение. Эту ферму я купил у того же человека, который продал мне телку. Он живет в трех милях отсюда. Хороший человек, хоть и нееврей. Его зовут Паркер, Джон Паркер. Он продал мне все это хозяйство в рассрочку и вообще избавил от лишней головной боли. Вот только дом — старый, а почва — каменистая. Нет, он, Боже сохрани, меня не обманывал. Обо всем предупредил заранее. Чтобы убрать камни, понадобится лет двадцать. А я уже не молод. Мне семьдесят с лишним.

— Я думал, вам меньше, — сделал я ему комплимент.

— Это все свежий воздух плюс работа. Я и в Нью-Йорке не сидел сложа руки, но только здесь понял, что такое работать по-настоящему. В Нью-Йорке наши права защищал профсоюз — честь ему и хвала за это! Он не позволял начальству эксплуатировать нас, как евреев в Египте. Когда я только приехал в Америку, здесь еще действовала потогонная система, но потом стало полегче. Отработал свои восемь часов, спустился в подземку и домой. А здесь — вы не поверите — мне приходится вкалывать по восемнадцать часов в день. И если бы не пенсия, я бы все равно не смог свести концы с концами. Но я не жалуюсь. А что нам нужно? Помидоры у нас свои, редиска своя, огурцы тоже свои. У нас есть корова, лошадь, несколько кур. От одного воздуха здоровеешь. Но как это говорится у Раши? Иаков хотел вкушать мир, но несчастья, постигшие Иосифа, не позволили. Да, я тоже учился когда-то; до семнадцати лет я только и делал, что сидел в доме учения и занимался. Зачем я вам все это рассказываю? Моя жена Бесси ненавидит сельскую жизнь. Ей не хватает магазинов на Орчард-стрит и ее товарок, с которыми она могла бы молоть всякий вздор и играть в карты. Она объявила мне войну. И какую войну! Устроила бессрочную забастовку: перестала готовить, печь, убираться. Пальцем о палец не ударяет. Мне все приходится делать самому: доить корову, работать в огороде, чистить сортир. Нехорошо об этом говорить, но она даже отказывается выполнять супружеские обязанности. Надеется заставить меня вернуться в Нью-Йорк. Но что мне там делать? Тем более что перед отъездом сюда мы отказались от дешевой квартиры и продали всю мебель. Здесь у нас все-таки что-то вроде своего дома…

— А ваша дочь?

— Сильвия вся в мать.