Мелисса заговорила не сразу.

— Вы все еще толкуете о деньгах! Черил богата. У Чарльза почти ничего нет. Почему бы вам не испытать его? Поставьте ему условие: мол, состояние Черил находится в ваших руках и будет передано ей лишь тогда, когда вы убедитесь, что ее муж — человек достойный. Если ближайшие пятьдесят лет они проживут вместе, это должно стать достаточным доказательством! — в сердцах воскликнула Мелисса, но тут же быстро добавила: — Ваша светлость, простите меня. Я не должна была так говорить. Просто эта вечная одержимость деньгами кажется мне такой ненужной и абсурдной. Я знаю Чарльза Сондерса. Он всем сердцем любит Черил, Будь она хоть простой молочницей без гроша за душой, для него это не имело бы никакого значения. Собственно, он всегда жалел, что Черил богаче его. Ну а если говорить о Черил, то она любила бы Чарльза, даже если бы у него совсем ничего не было. Но что толку вам все это объяснять?

Она набрала в легкие побольше воздуха:

— Скажите… вы когда-нибудь… любили?

Герцог ответил не сразу. Мелисса уже думала, что он откажется говорить на эту тему, когда он произнес:

— Однажды, много лет тому назад. Тогда-то я и понял, чего стоит это глупое, на все лады расхваливаемое, сентиментальное чувство! Это всего лишь преходящее физическое влечение к другому человеку, которое писатели и художники превозносят как неописуемый восторг, существующий только в их воображении.

— Не думаю, что тогда вы тоже так считали, — мягко заметила Мелисса. — Без любви никто не может быть по-настоящему счастлив.

Герцог бросил на нее взгляд, но Мелисса продолжала:

— Вы говорите, что любили однажды, но потом разочаровались. Но верите ли вы в то, что на самом деле счастливы? У вас есть столько всего… великолепный дворец… титул… богатство… всего и не счесть. И все-таки, положа руку на сердце… если быть откровенным до конца… можете ли вы поклясться всем святым, что вы счастливы по-настоящему, как были бы счастливы, если б вас любили или любили вы сами?

У нее мелькнула мысль, что за такую дерзость герцог просто уничтожит ее какой-нибудь ледяной фразой, но он сказал:

— Почему вы полагаете, мисс Уэлдон, что я несчастлив?

— Да потому что у вас такой вид, — ответила Мелисса. — Потому что вы холодный, сухой, равнодушный и циничный человек. Мне не следовало бы так говорить с вами, но я пытаюсь заставить вас понять, чего вы лишены.

— По-моему, вы назвали себя трусихой.

— Я очень боюсь, что вы рассердитесь из-за того, что я вам тут наговорила, — призналась Мелисса. — И не столько на меня — в конце концов, я могу уехать отсюда, — а на Черил.

Герцог ничего не ответил, и, немного подождав, девушка встала.

— Быть может, я слишком много наговорила, — сказала она. — Я собиралась вести себя совсем по-другому. Если своими словами я еще больше настроила вас против Черил, сможете ли вы забыть мою дерзость?

— Кажется, вы просили меня подумать над этим? — ответствовал герцог.

— Вы постараетесь отнестись ко всему… без предубеждения?

Он медленно поднялся. Теперь Мелисса смотрела на него снизу вверх, слегка запрокинув голову, — ведь он был гораздо выше ее ростом.

— Мисс Уэлдон, можете передать вашей подопечной, — медленно произнес герцог, — что я приму ее молодого человека, когда он приедет. Возможно, тогда я увижу всю ситуацию в новом свете — в том, в каком вы мне ее представили.

— Это правда? — спросила Мелисса, затаив дыхание. — Это действительно так?

— Я всегда говорю то, что думаю, — ответил герцог.