Харешим на несколько шагов приблизился к быкоголовому.

Раздался устрашающий грохот, и золотое копье в руках бога качнулось вперед, едва не пронзив грудь Харешима. Тот, однако, не устрашился, не отступил и не бежал.

Острие копья остановилось в нескольких пядях от его груди.

– Делай, зачем пришел! – прогремел прежний властный голос.

Харешим протянул руки и коснулся наконечника копья. Он представлял собой два заостренных золотых листка, сложенных, как ладони, два остроконечных лепестка того цветка, который расцветает на рассвете и увядает с закатом.

Харешим осторожно развел эти лепестки, и тогда они отделились от древка и остались в его руках. Жрец с благоговением взирал на острие священного копья.

Проводник окликнул его:

– Брат, нам нужно идти. Владыка дня и ночи был снисходителен к тебе, но его терпение не безгранично, и теперь нам пора покинуть святилище.

– Да, пойдем… – Харешим спрятал святыню у себя под одеждой и покинул зал вслед за бритоголовым.

Они снова шли в темноте бесконечного коридора, но на этот раз провожатый привел Харешима к другой двери. Открыл ее, и они оказались на задней стороне Зиккурата, возле лестницы, которая спускалась к Западному каналу.

– Прощай, брат, дальше наши пути расходятся, – сказал проводник, – внизу тебя ждет лодка.

Он хотел вернуться, но Харешим дотронулся до его плеча:

– Постой, брат, у меня есть к тебе еще одно дело.

– Какое?

– Вот какое! – И жрец вонзил в грудь проводника узкий кинжал, который вдруг оказался в его руке.

– За… что?.. – выдохнул тот, схватившись за грудь. – Я сделал то, что мне велели… старшие братья…

– Ты знал слишком много, – ответил Харешим и выдернул кинжал из раны.

Проводник охнул, колени его подогнулись, и бездыханное тело упало на каменные ступени.

– Прости, брат! – проговорил Харешим, вытирая окровавленное лезвие краем одежды.

Он спустился к каналу. Вода в нем стояла очень низко, но плоскодонная лодка покачивалась возле причала. Жрец шагнул в нее, отвязал веревку, оттолкнулся от каменной пристани и выгреб на середину течения.

Впереди в ночной темноте уже смутно рисовались стены Вавилона.

Несколько минут Харешим плыл в полной тишине, но с каждой минутой вода опускалась все ниже и ниже, лодка начала скрести по дну канала и вскоре остановилась.

И тут же со стороны Речных ворот донесся странный и страшный гул. В этом гуле смешивались топот копыт, ржание коней и хриплые голоса степных кочевников.

– О боги! – воскликнул Харешим. – Я не успел! Что делать?

Боги молчали, и жрец решил действовать по своему разумению – выпрыгнул из лодки и побежал по воде к берегу.

Но страшный гул неумолимо приближался, и скоро из темноты показались оскаленные конские морды и еще более страшные, обросшие бородами лица скифов.

Харешим согнулся, пытаясь стать незаметным во мраке, но степной всадник на косматой приземистой лошади натянул короткий лук, выпустил легкую тростниковую стрелу…

Стрела пропела песню смерти и вонзилась под лопатку жрецу.

Скиф приблизился, пригнулся в седле и схватил Харешима за шею, прежде чем тот упал в мелкую воду канала. Быстро и умело обшарил одежду жреца и нашел странный предмет – два золотых листка, сложенные вместе, как две ладони.

Спрятав находку в седельную суму, скиф бросил тело обратно в воду и направил коня в сторону храмового квартала, где кочевников ожидала особенно богатая пожива.

Едва Мария покинула помещение, Кирилл Николаевич открыл глаза, встряхнул головой и огляделся.