Герцогиня Херридж не отвечала.

– Что я буду делать без тебя? – в тишине спросила Сара. – Кто даст мне совет? Кто поделится знаниями со мной? Кто заставит меня смеяться?

Никакого ответа, только едва слышный звук дыхания герцогини. И дыхание ее казалось слабее, чем вчера.

Сара понурилась, жалея, что не может придумать молитву, способную привлечь внимание Всевышнего. Если она правильно сложит слова, Господь смилуется? Может быть, он оставит свои дела и обратит внимание?

Внутренняя стена остановила ее слезы. Высокая толстая стена, которая скрывала поднимающийся поток горя. Но скоро она не в силах будет сдерживаться. Пока Сара владела собой. Слуги, видя ее спокойную, с сухими глазами, наверное, винили ее в черствости. Это горе, эта потеря не для обсуждений и перешептываний. Эта боль выплакивалась в тишине спальни, в глушившую звуки подушку.

Сара поглаживала руку матери, чтобы хоть как то согреть ее.

Как странно, что, сосредоточившись на этом моменте, она не способна вызвать в памяти что то радостное, хотя бы один счастливый миг. Она не могла оторвать ладони от руки матери и переменить свои мысли.

– Я закончила дела за понедельник и вторник, – сказала она, нежно поглаживая запястье матери. – Я только на день отстаю. Завтра я все наверстаю.

Сара понизила голос до шепота.

– Я ведь не упомянула о своем замужестве? – Она сделала паузу, словно давая матери время ответить. – Он весьма привлекателен, мама, почти рыцарь в сияющих латах. Он по своему очень властный, но сначала таким не кажется. Я заметила, что он, прежде чем принять решение, изучает ситуацию. А потом действует весьма твердо. Он не высокомерен, не груб. Он как валун или дуб. Его невозможно сдвинуть.

Сара водила пальцем по узору на простыне. Ей хотелось задать матери десятки вопросов, но не столько болезнь Морны сдерживала ее, сколько собственное затруднение. Она многого не знала. Не о совокуплении, нет – Чейвенсуорт был огромным поместьем с процветающими фермами, она видела животных в брачной охоте, хотя ей полагалось этого не замечать и притворяться, что этого не существует.

Нет, вопросы, которые она хотела задать, имели несколько иной характер. Может ли женщина любопытствовать о физических аспектах брака, даже если не слишком хорошо знает мужчину? Может ли она интересоваться совокуплением, или даже сам интерес рассматривается как акт разврата?

И если женщине случилось лежать голой около греховно привлекательного мужчины, должна ли она позволить себе свободу? Особенно если этот греховно привлекательный мужчина ее муж?

Не у кого было спросить, и ей оставалось барахтаться в собственном невежестве. Сара тяжело вздохнула.

– Он очень красив, – сказала она, снова понизив голос. – Но кажется, этого в нем не замечают. Он производит впечатление, – добавила она. – Очень определенное впечатление.

Из тех, что близки к молнии.

Что ее мать подумала бы о Дугласе Эстоне? Была бы она им очарована? Ее мать умела в каждом видеть хорошее. Сара знала, что не унаследовала эту черту характера. Она, конечно, начала так поступать, желая верить, что каждый человек, с которым она контактирует, добрый и трудолюбивый. Ей хотелось думать, что у людей в сердце не только собственные интересы, что они искренне беспокоятся о других.

Пока мать наставляла ее и давала советы, в это легче было верить. Возможно, в ней слишком много цинизма отца.

Что она подумала бы о Дугласе Эстоне, обладай она оптимистическими взглядами матери?

К сожалению, она не думала бы о нем по другому, просто потому что она его не знала.