Женщина пела колыбельную. Ту, которую Стужа так ни разу и не услышала, но не спутала бы ни с какой другой песней.

По глазам хлестали ветки, ноги увязали в сугробах, белая коса нацепляла репьев да прутьев. Но Стужа того не замечала. Она лишь слышала голос, и все сокровища мира готова была отдать – лишь бы он не умолк.

Та, что пела, стояла в тени пушистой елки, прижимаясь челом к стволу. Стужа замерла в двух саженях от нее. Замерла – и не могла вымолвить ни слова. Она никогда не видела ее, не помнила и даже по рассказам батьки не могла сложить образ. Но узнала сразу. Женщина оборотилась, и лишь тогда к Стуже вернулся дар речи:

– Матушка…

Она была такой, какой девица и представить не осмеливалась. С теплой улыбкой и россыпью морщинок, уставшая, но такая счастливая! Мать походила на дочь, как одна капля воды на другую.

На руках она держала сверток из тряпок – баюкала его, как могла бы баюкать Студеницу. А по поневе расплывалось алое пятно.

– Она родилась мертвой! – пожаловалась женщина.

Не ужаснулась, а пожаловалась, как на погоду опостылевшую.

Стужа ответила, хотя заместо слов из горла раздался хрип:

– Да. Но ее выходили…

– Она должна была остаться со мной! Ее отняли у меня! Тебя отняли, – добавила она. Очи женщины сверкнули белизной.

Девку словно за горло схватили: непреодолимая сила захлестнула ее и поволокла к женщине, так похожей на мать.

– Ты не она! – закричала Стужа. – Не она! Она умерла родами!

– И ты должна была умереть с нею вместе. Но бросила, оставила одну в этом бесконечном холоде… Разве так можно?

– Кто ты?

– Не узнаешь меня? – Она ласково поправила одеяльце, а Стужа подумала, что всего меньше хочет увидеть лицо младенчика. – Мы столько ночей провели вместе, так долго беседовали…

– Ты… та? Та, что приходила после заката?

– Я приходила и днем. Наблюдала, думала, шептала. Но ты не слушала.

Удавка на горле ослабла. Еще малость – и Стужа могла бы сбежать. Но образ мертвой женщины держал ее покрепче привязи.

– Прежде ты не показывалась при свете солнца.

– Прежде у меня не было такой силы.

– А теперь?

– А теперь ты нарушила запрет и сама впустила меня.

И верно, неспроста колдун так осерчал, застав девку вне защиты крепких стен. Первым запретом было покидать их. Вторым – говорить с незнакомцами. Стужа нарушила и то и другое.

– Я не по своей воле покинула двор!

– Но по своей заговорила с чужаком.

– Он был твоим слугой?

– Слугой? – изумилась тень. – Он был тем, кто помнит, с чего началась зима.

– С чего же она началась?

– С меня.

Старшие врали, будто прежде землю не сковывал холод, поля не промерзали и деревни не кутал белый саван снега. Будто прежде всем хватало урожая, а козы плодились дважды за год. Но те времена отчего-то минули. Видно, боги разгневались и наслали на людей зиму. А может, еще кто…

– Покажись настоящей, – попросила девка. – Нет мочи… глядеть…

– На ту, кого ты убила? Полноте, могла бы уж и привыкнуть. Мороз ведь привык.

Стужу пробрал такой озноб, какового она не чуяла ни в Сизом лесу, ни в деревне за всю жизнь.

– Ты прежняя хозяйка этих мест? – догадалась она. – Твою власть Мороз отнял?

– Да.

– Почему?

Тень подразнила ребенка козой, но тот не отозвался.