И трижды.

Он убивал ее опять и опять, но мог лишь отсрочить неизбежное.

Он собирался пронзить ее посохом и на этот раз, снова заставить прятаться в тени. Но холодная звезда не справилась с чернавкиной дочерью.

– Стало быть, ты и есть Богатырь Без Имени?

– Было у меня имя, – глухо ответил Мороз. – Да я сам его забыл. Нарочно выжег из памяти, когда впервые пролил невинную кровь. Я должен был убить тебя. Все повторилось бы, как сотню раз до того… Ты стала бы ею, а я… – Мозолистая ладонь так стиснула посох, что тот, казалось, вот-вот разломится надвое. – Но отчего-то она не смогла вытолкнуть тебя из тела. Ты была…

– Теплой, – прошептала Стужа. – Я стала на нее похожа: коса побелела, и глаза… Но я не превратилась в нее. Потому ты пил мою кровь? Увериться, что я – не она?

Мороз прикрыл глаза на миг и… улыбнулся:

– Нет. Я пил твою кровь потому, что чувствовал себя живым с тобою рядом. Ты грела меня.

– Кровью?!

Он приподнял брови:

– Можно и иначе… Как ты грела меня прошлой ночью.

По хребту у девицы прокатился жар. Ноги увязали в снегу. Всего больше хотелось прильнуть к груди колдуна и забыться. Но решение было принято.

– Моя душа очень уж крепко пришита к телу. Пришита материнской рукой. Она свою жизнь за мою отдала… Я тоже родилась на свет Студеницей – мертвой.

– Потому она не смогла занять твое место…

«И потому, если займет, уже не вырвется, – докончила Стужа про себя. – Надобно только позволить. Позвать».

Метель снесла с головы Мороза шапку и затрепала белеющие кудри.

– Теперь ты меня ненавидишь, – безнадежно сказал он. – Боишься.

А Стужа ответила:

– Раньше боялась. Теперь – нет.

Хрупкая ладонь легла на щеку Мороза.

– Глупый… Она ведь все равно вернется. И кто-то все равно умрет.

Колдун с усилием проговорил:

– Кто-то. Но не ты. Тебе я не позволю.

– И до скончания времен будешь повторять страшный обряд?

– Если нужно…

– Нет. Больше не будет нужно. Мне холодно, – пожаловалась Стужа. – Согрей…

Студеницы рождаются мертвыми, и нет в целом мире никого, кто подошел бы тени лучше, чем та, что сама появилась на свет бездыханной. Потому тень просила впустить ее, потому не могла войти по своей воле. И потому предсказала, что Стужа ее позовет.

Девица потянулась к сухим горячим губам, и Мороз ответил на поцелуй растерянно и виновато: неужто, узнав, сколь много злодейств совершил зимний колдун, сколь многих лишил жизни, Стужа не отвернется от него? Не обвинит, не ударит, не кинется бежать? Неужто… простит?

А девица всего меньше винила колдуна в содеянном. Потому что и сама собиралась его обмануть. Не прекращая поцелуя, она нащупала ледяную рукоять посоха и сжала. Холод пронзил Стужу тысячей спиц, ладонь превратилась в ледышку, но девица держала твердо, ощущая свою власть. Когда же оторвалась от губ колдуна, сказала:

– Отныне мое тело – твое. Бери, Студеница.

Мороз зарычал:

– Замолчи!

Но не остановить сорвавшиеся с губ слова. Они уже обратились снежинками и понеслись по лесу, а холодная звезда услышала и явилась. Время замедлило свой бег, Мороз так и замер с разинутым ртом и вытянутой в мольбе рукою. А одинокая снежинка отделилась от бушующей метели, покружила, выбирая местечко получше, и опустилась на правую щеку обреченной невесты.

Случилось то, что должно было случиться с того самого мгновения, как девица пересекла границу Сизого леса. Холодная звезда заняла ее тело и с полным правом подняла посох в победоносном жесте.

Одного не знала Студеница, рожденная мертвой из холодного чрева.