|
Они протестовали против войны во Вьетнаме. Теперь, когда война окончилась, они вспоминают марши мира и митинги с ностальгией, как старые супруги — свой медовый месяц. Но Каллагэн не принадлежал к их числу. Он хотел только провести точную границу — между чем и чем? Да, Бог, добро, правда, все понятно, и — зло. Но где это зло? Он хотел видеть его ясно, как боксер — своего противника, а не так, как политики, способные увидеть скрытое добро в любом зле, словно это неразделимые сиамские близнецы. Он хотел быть истинным священником, как святой Стефан, первый христианский мученик, забитый камнями и в момент смерти увидевший Христа. Да, сражаться и умереть во имя Божье.
Но сражаться было не с кем. Зло оказывалось многоликим, и все лики были нечеткими и слишком обыденными. Поневоле приходилось думать, что в мире вовсе нет Зла, а только зло или даже «зло». В такие моменты ему казалось, что Гитлер — не более чем заурядный бюрократ, да и сам Сатана — дегенерат с отсутствием чувства юмора, что и заставляет его радоваться своим тупым шуткам. От великих битв со злом, происходивших в прошлом, осталась только Сэнди Макдугалл, рассказывающая про разбитый нос своего сына, и он подрастет и будет бить своего сына, и так без конца. Матерь Божия, помоги мне иыиграть машину в лотерею. Это было не просто глупо. Это ужасало своей полной бессмысленностью, как на земле, так и на небесах. Что там — небесные карусели, рулетка и бесплатный Делл ежедневно? Он поглядел на часы. Шесть минут первого, и никакого Фреда Астора. Но О-ап подействовал. Пятно исчезло, и теперь мисс Кэрлесс не станет смотреть на него с жалостью. Аминь.
Глава седьмая. Мэтт
В конце третьего урока в понедельник Мэтт вышел во двор, где его уже ждал Бен Мейрс. — Добрый день, — сказал Мэтт. — Рано вы пришли. Бен пожал ему руку. — Семейная привычка. Скажите, так ваши дети правда меня не съедят? — Да нет. Пойдем. Мэтт был слегка удивлен. Бен надел спортивную куртку и слишком широкие брюки. Те, кого он приводил в класс раньше, одевались более экстравагантно. Год назад он пригласил известную поэтессу, читавшую лекции в Портленде, прийти и поговорить с детьми о поэзии. Она явилась в шортах и туфлях на каблуке. В этом крылся подсознательный призыв: посмотрите на меня. Вот я какая. Будьте любезны играть по моим правилам. Но он после тридцати с лишним лет преподавания думал, что никто не может изменить правил игры. Это иллюзия людей недалеких и самодовольных. — Ничего у вас школа, — сказал Бен, оглядываясь. — Я учился не в такой. Там окна были, как бойницы. — А в колледже вы учились, Бен? — Пытался. Но там меня вышибли. Чтобы стать известным, надо ведь пострадать, так? Когда я писал «Дочь Конвея», я развозил кока-колу. — Расскажите это детям. Им будет интересно. — Вы любите свою работу? — спросил Бен. — Конечно. Прозвонил звонок, отдаваясь эхом в пустом коридоре, по которому медленно плелся одинокий ученик. — Как у вас с наркотиками? — Как в любой американской школе. Но больше пьют. — А марихуана? — Я пытался поставить этот вопрос, но администрация воспротивилась. Зачем им лишние проблемы? Я кое-что делал сам, но в результате только заработал несварение желудка. — Как это? — Тсс, — сказал Мэтт. — Большой Брат подслушивает. А вот и мой класс. — О Господи. — Не волнуйтесь, — Мэтт пропустил его вперед. — Добрый день, ребята. Это мистер Бен Мейрс. |
