Некоторое время он ничего ей не отвечал. Воздух вокруг них, казалось, потрескивал от образовавшегося в нем электричества.

— В той катастрофе, — отчетливо произнес Джо, — погибла не только моя жена. Тогда погиб еще и… — голос его сорвался, — мой сын.

Эти слова прогремели в ее ушах, как поезд, идущий в никуда, визжащие колеса которого увлекали и ее с собой. Воздух застрял у нее в горле.

Тени от шляпы легли на лицо Джо, точно траурное покрывало. Затем он встал, отодвинул стул и заходил по комнате, глухо стуча каблуками по линолеуму.

— Господи, Джо. — Она смотрела на него, не в силах подняться. — Нет!

Лицо его исказилось болью.

Марта почувствовала, как какая-то тяжесть придавливает ее к стулу, лишая зрения и сжимая сердце. Горячие слезы, зарождавшиеся где-то в горле, стояли в глазах. Теперь она все поняла. Спустя столько недель она, наконец, узнала, почему Джо помогал ее сыну. Она считала, что между ними стоит только его память о жене, но оказалось еще кое-что, гораздо более сильное. Она чувствовала, как между ними расползается бездна, разделяя их, отрывая друг от друга. Лишь ее сын, Кода, оставался хрупким мостиком, соединяющим их.

— Сколько ему было лет? — спросила она слабым голосом, хотя у нее было ужасное чувство, что ответ уже известен.

— Он не успел родиться. Ей стало трудно дышать. То есть его сын был возраста Коди. Его сыну было бы шесть лет.

— Понимаешь, я во всем виноват. Я. Мне следовало быть там, с ними. Я должен был вести машину в ту ночь. Она приехала ко мне в Даллас на это проклятое родео. Тогда оно казалось мне первостепенным. Одно из важных соревнований, ведущих к моему третьему по счету титулу чемпиона. — Слова отрывисто слетали с его губ. — Когда Саманта засобиралась домой, было уже поздно, шел дождь. Она попросила меня пропустить следующее родео и поехать домой, побыть с ней немного. — Он остановился, облизал пересохшие губы и выставил руку вперед, словно пробуя на ощупь воздух. — Я помню, как положил тогда руку на ее живот и почувствовал, как толкается внутри ребенок. — Он изо всех сил сжал пальцы в кулак. — Но я ответил «нет». Мне нужно было ехать. Это было так важно. Нужно было заработать на этом соревновании необходимые очки. — Он сморгнул, тон его изменился, стал суше. — Срок беременности Саманты был уже достаточно большой, чтобы определить, что она носит мальчика.

Марта чувствовала смятение, бушующее в нем, видела это по его быстрым, нервным вдохам, по его напряженным мышцам на шее. Руки его были сжаты в кулаки, как будто он старался обуздать эмоции, удержать в себе свою боль, прикрывая ею, как щитом, рану в сердце.

Он издал какой-то невнятный звук — она не могла разобрать, был ли это стон, просьба или просто слово, — но звук этот был резкий, горький, трагический.

— Я перебрал тогда несколько имен, пока не решил назвать его Сэмом, в честь жены. Это казалось самым правильным. Мы с Самантой не успели обсудить имя. Я не слишком часто бывал дома. Может быть, она выбрала другие, не знаю. Мы собирались обставить детскую комнату, как только я нашел бы для этого время.

Он засунул руки глубоко в карманы и сгорбился.

— Я его так и не нашел. Я все думал, какой бы была его — Сэма — жизнь. Что бы он делал, как бы он говорил, как бы я держал его на коленях, обнимал, прижимал к себе.

Так, как Коди, подумала Марта с бьющимся сердцем.

Голос его стал низким и хриплым:

— Я представлял себе, как он учится ходить, просит у меня ключи от машины, идет на свое первое свидание.

Ей хотелось узнать, а не было ли это еще одной формой пытки, которой он подвергал себя? Но она не могла его об этом спросить.