– Не-е! – еще радостнее протянул Сеич. – Не говорила!

– Ну и черт с ним, – Вежина махнула рукой, – всё равно уже приехали. Нам вон в тот двор, Сеич, – показала она, и машина, нервно подрагивая сочленениями, свернула к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою – в Подьяческую улицу.

Разумеется, атеросклероз развивается не от пожеланий, а человек дуреет не только от отвердения сосудов – а скорее так, ненароком, просто по жизни, которая складывается в разноуровневый лабиринт всех и всяческих подворотен, подъездов, лестниц, коридоров. Превращается в лабиринт, стены которого, вымазанные в грязный экономичный цвет, сплошь и рядом расцвечены надписями, порой столь же содержательными, сколь и загадочными, как граффити на валтасаровом пиру. Жизнь складывается, как разрозненные каракули в не менее разрозненные фрагменты этой своеобразной петербургской повести, и человеку остается разве что заметить на ходу в очередной раз накарябанное неведомой рукою: «Остановите Землю, я сойду!» – и ускориться согласно классическому закону коридорной прогрессии в заданном движении от «здрасте» к «здрасте» по собственному лабиринту длиною в жизнь…

– Здравствуйте, – сказала худенькая невысокая женщина лет тридцати, приглашая Вежину и Киракозова в квартиру. – Здравствуйте, доктор, – перепутав, обратилась она к навьюченному кардиографом и чемоданом фельдшеру Киракозову, который в профессиональном качестве только-только ступил в лабиринт, сделал первые шаги, но к четвертому этажу уже запыхался. – Проходите, пожалуйста, по коридору прямо, а там направо, в самом конце. – Она закрыла дверь и поспешила следом, попутно шикнув на белобрысого пацаненка лет пяти, сверкавшего из своей комнаты любопытными глазищами.

– Здравствуйте, – проговорил очень крупный сорокалетний мужчина в тренировочном костюме, по виду – спортсмен-тяжеловес и убежденный молчун. – Добрый день, доктор, – безошибочно поприветствовал он Вежину, приподнявшись на огромной, на половину комнаты, кровати, придвинутой торцом к стене.

– Добрый день, – отозвалась доктор Вежина, присев на предложенный стул. – Что с вами случилось? – спросила она ровным голосом, в равной мере требовательным, успокаивающим и непременно отстраняющим, который показался неискушенному Киракозову такой же профессиональной принадлежностью, как халат или фонендоскоп. – Что вас беспокоит? – дежурно спросила Диана.

– Да вот, как-то мне в себя не прийти, – медленно и даже неуклюже, будто с непривычки, заговорил тяжеловес, поглядывая на супругу. – Мы на даче вчера были, так мне уже там нехорошо стало. Я чуть выпил накануне, так думал сначала, что это водка какая-то не такая была…

– Он в общем-то непьющий, – поспешила сказать женщина. – И выпил-то тогда совсем немного, да и я приложилась, но со мной всё в порядке, а он утром еле встал. Потом с лопатой полчаса поковырялся, и всё, сказал, не могу, руки-ноги не свои, дышать нечем. И сердце стучало, говорил, будто в горло выпрыгнуть хотело. С сердцем у него никаких проблем не было, никогда, а тут я даже валидол ему давала…

– Угу, – подтвердил тяжеловес, – только не помогло мне. Мы когда в город вернулись, я бутылку пива выпил, вот с нее-то как будто отпустило, а сегодня опять так худо стало.

– Ну а с чего бы валидолу помогать, если он никакого другого действия, кроме ветрогонного, простите, по определению не оказывает, – заметила доктор Диана. – Как именно худо сегодня? – спросила она, нащупав на мощной руке пульс.