– Неотложная! – продемонстрировала командный голос хрупкая Диана, и дверь немедленно приоткрылась, но только на четверть, и в образовавшуюся щель выглянула невзрачная, словно от рождения напуганная и сразу же ставшая пенсионеркой старушка. – Контрольное посещение после вашего вызова, – уже тише пояснила Диана, и Козикова нерешительно открыла дверь, осторожно посторонилась, пропуская в темную, окнами во двор-колодец, квартиру, из-за почти полного отсутствия мебели казавшуюся просторной и убогой, а из-за зарешеченных окон – еще более темной и уродливой.

Родион Романыч только вздохнул, разложившись за неимением стола на колченогом табурете, а Вежина не удержалась:

– Господи, да зачем вам всё это? – Киракозов возился с кардиографом, а она недоуменно оглядывалась. – Не первый этаж у вас, а такая дверь, да еще решетки на окнах! Ведь и взять-то у вас нечего, даже если кому приспичит, кроме вас самой разве что!

– Да что же, что не первый этаж! – Козикова заспешила, как самописец кардиографа, постреливая испуганными, но сухими и решительными глазками. – Даже и не последний! И что же, что взять нечего? Нечего, а всё равно страшно, теперь, говорят, криминальная революция происходит! Как же, а я?! Вдруг что, вдруг кто, а мне как же?! Страшно…

– Аж жуть, – с сомнением в голосе проговорила доктор Вежина, изучая кардиограмму. – Да еще и криминальная революция сразу, – озадаченно продолжила она, разглядывая пленку с такой же подозрительностью, с какой ее саму рассматривала одинокая пенсионерка Козикова. – Революции не по нашей части, тем более криминальные. Да и вам так пугаться нет резона, а вот больница вам в самый раз показана, не нравится мне ваше сердце. Поедете? – Козикова с готовностью закивала. – Вот и славно, вы пока собирайтесь: смена белья, тапочки, знаете, наверное? – Козикова опять затрясла головой с растрепанными жидкими волосами, поднимаясь с ветхой, покрытой драненьким покрывальцем кушетки, а Вежина подсела к телефону.

– Что у нее такое? – поинтересовался фельдшер Киракозов, когда старушка на минуту вышла из комнаты, бросив на них по-прежнему настороженный взгляд.

– Если честно, то не знаю, – тихо ответила Диана, пережидая очередное «занято» на Центре. – Что касается всяких революций, так это всегда по части психиатров, а по нашей части… Хрен знает, что по нашей части, на пленке петрушка натуральная, в остальном где-то как-то на стенокардию похоже. А разбираться лениво, надо бы Миронычу пленку показать, пусть у него плешь расползается. Так что пока ставим нестабильную стенокардию, – она усмехнулась и назидательно вздернула палец, – что есть не диагноз, а проверенный способ прикрыть собственную задницу. Или повод сплавить куда-нибудь особо надоедливую хронь, которую самим уморить не получается, и лучше всего – в госпиталь инвалидов и ветеранов войны, где эту хронь уже точно уморят… Здравствуйте, – Диана дозвонилась ответственному эвакуатору, отрекомендовалась и продолжила скороговоркой: – Нестабильная адмиралтейская бабушка, шестьдесят восемь лет, куда?.. Хорошо, – она быстро дописала направление и набрала номер неотложки. – Олюшка?! Мы на Петрушке у Козиковой, сейчас в Максимилияновку съездим и свободны. Есть что для нас?

– Ой, есть! – затараторила Оленька, перебивая телевизор, отчетливо слышный в трубке. – Есть, только что приняла! Ой, слушай, представляешь разговор: «Примите вызов, – дамочка звонит, – бабушке девяноста двух лет плохо!» «На что, – спрашиваю, – жалуется бабушка?» «На сердечную астму!» – говорит дамочка.