– Эт-то-то… – страдала внучка, а ее древняя-древняя бабушка, сверкая с кровати живыми глазами, довольно посмеивалась.

– Это и в самом деле почти то! – подбодрила внучку доктор Вежина. – Но еще не совсем. Это, коллега, замечательно красивая предсердная экстрасистола с блокадой проведения. Просто прелесть! – восхитилась она. – А давайте мы теперь старую пленку посмотрим, да? Что мы видим?

– Что мы видим? – эхом отозвалась замученная кардиологиня.

– А видим мы, доктор, что с тех пор произошел поворот электрической оси. Видим?

– Видим? Э-э… видим?

– Конечно, видим! И всё, что нам нужно, увидели! – Диана убедительно, как та фигуристка прыжком в четыре оборота, завершила программу. – Мерцательной у нас, стало быть, нет, а если была, но быстро кончилась, так, значит, ее и не было, так? Так. А что у нас есть? Есть у нас с вами тот самый синдром тахи-бради, который, как известно, главное – не лечить! Брадикардия у вашей бабушки бывает, верно? – Внучка механически, как китайский болванчик, закивала. – И тоже сама проходит, правда? – ласковее прежнего спросила доктор Вежина, выделываясь, как муха на стекле, но на скрежещущего всеми зубьями фельдшера Киракозова глянула со строгой укоризной. Давясь смехом, Родион Романыч уставился в солнечное окно с видом на канал, где между рамами весело жужжала еще одна весенняя муха, а внизу успокаивающе плыли узорчатые фигурные льдины.

– Правда, сама проходит, – после некоторой паузы покорно аукнулась кардиологиня, робко глядя в рот феноменальной Вежиной. – А скажите, пожалуйста, коллега, это ведь вас на каких-то особых курсах так хорошо научили? Может быть, у самого К-ского?

– Ну что вы, коллега, – вкрадчиво возразила доктор Вежина, – какой там К-ский! Это всего-навсего наш заведующий Вадим Мироныч Фишман нас всех так вышколил! Он, знаете ли, как только видит диагноз «пароксизмальная форма аритмии» лет эдак в девяносто, так сразу думает, как бы ему такого замечательного диагноста на всю оставшуюся жизнь без зарплаты оставить, – объяснила она, задорно подмигнув старушке, которая смеялась уже во весь голос.

– Ох, доктор, – по-старушечьи дребезжаще, но жизнерадостно веселилась бабушка, – ох, ну наконец-то хоть кто-то мою дуреху вразумил! Я ей говорю-говорю, что всё это у меня только от старости, говорю, что от старости пока не лечат, а она… От старости это только, правда ведь?

– От старости, бабуля, от нее только, – подтвердила Диана. – Вы, надеюсь, хоть брадикардию-то лечить не пытались? – спросила она у внучки, потихоньку приходящей в себя.

– Да как же, лечила, сульфокамфокаин давала. А что? – Кардиологиня несколько оправилась и теперь никак не могла определиться – то ли ей пойти гневными пятнами, то ли тоже рассмеяться. – Разве не так? Так наш ведущий кардиолог посоветовал…

– А вы-то сами как думаете, коллега? – ласковее некуда заговорила Диана. – Вот что, скажите на милость, будет с лошадью, если ее всё время хлестать? Сдохнет лошадка? – подсказала она. – Правильно, подергается-подергается, потом полягается, а затем сдохнет. А вы даете препарат камфоры, который, сами знаете, для сердца – самый натуральный бич! Вы у себя на отделении больных по той же методике пользуете? – Кардиологиня обреченно кивнула.