|
Вспотел бессильио, в бессилии боднул головой куль и упал, и не шевелился, потому что подземная работа отняла у него силу, волю и саму жизнь. Тут увидал он базар. Тот базар не уместился на земле и перешел на небо, и на звезды, и на луну. С луны свесился в красной феске турок веселый и крикнул: “Покупай!” Иван хотел купить, но вспомнил сон о свадьбах и пасторожился. “Покупай!” - кричали ему со всех сторон, и видно было - обманная здесь торговля. Смертью торгуют. “Ну, погоди же”, - сказал себе Иван и скинул с плеч торбу. Откуда она у него взялась - он не знал, да и думать про то некогда было. Негрусы, китайцы, персы и всякие народы обступили, тянулись выхватить торбу, а он все-таки дернул за тесемки. Крышка у торбы отскочила, и полетели из нее голуби. Пырх! Пырх! Пошли кружить! И все пырх! Пырх! Очутился Иван па высоких высях, а торба далеко внизу, и словно дым шел от нее, то летели и летели сизые голуби. Торговцы кинули через плечо обманный свой товар и распрямились, и взялись за руки, и пошли по кругу, постукивая ногами и так и этак.
Вздохнул Иван, а воздух чистый, речной. Поднял руку - сильно тянет. Река, поди, в пяти саженях, а он от удушья помереть хотел. На всякую, видать, силу довольно страхова бессилья. Протолкнулся Иван к реке. Берег тут козырьком, подкопа со стороны не увидишь. Опустил Иван лицо в воду, остудил голову, попил, набрал в бурдюк воды, потом уж землю из куля высыпал. Землю ночью оттаскивали, чтобы турки по разводам на воде не догадались о подкопах. Назад надо, а сил нет никаких от воды уйти. Тоска смертная - на звезды бы поглядеть, дело-то совсем нехитрое. Малость поднырнул - и звезды тебе, и степь, и река. Нельзя. На войне за блажь платят жизнями. Положил Иван голову на землю у самой воды, прижался и ведь увидал. Блеснула на воде отраженная звездочка. Не почудилось, а впрямь блеснула. Иван долго так лежал… Весело тянул он бурдюк с водой, навстречу огонек. И голос: - Иван, тебя ищу! Георгий. - С Машей, с ребятишками? С Фирузой? - Да ни с кем ничего не случилось. Со мной случилось. Надумали с Фирузой обвенчаться. Лежат они друг к другу носами, свечка им снизу бороды подпаливает, не повернуться. Засмеяться - и то тесно. - Время ли? - спросил Иван. И сам ответил: - А почему пе время? - Дружкой у меня будешь? - Буду, Георгий. Когда венчаться-то, где? - А теперь вот. У отца Варлаама в пещерке. Он там Фирузу крестит. Окрестит, а тогда уж и под венец. - Осип, атаман, знает? - Знает. Развернулись, поползли. Георгий полз первым. Остановился. - Для Фирузы это. Боится, коли кого из нас убьют… боится на том свете в разлуке вечной быть… Тяжко ей, бедной. Отца на глазах - в куски. Помолчали. Поползли. У пещерки отца Варлаама было тесно, но их пропускали, похлопывали по плечам. - Живем, Георгий! - Живем, - отвечал парень. - Коли мы и под землей о будущем думаем, о любви, о детях, значит, нас никакая сила не сломит! Так сказал Осип, целуя нового мужа и новую жену. Весь обряд на коленях стояли, но всем-всем стало и светлей и легче. - Атаман, позволь в честь новобрачных в гости к туркам сбегать! - просился на вылазку Гуня. - Нет, - сказал Осип. - Седьмой день они бьют по городу. С утра, значит, сами в гости пойдут. Всем - копать рвы! Атаман не промахнулся. Утром турки пошли па приступ. Дели Гуссейн-паша после ухода хана Бегадыра в набег образовал четырнадцать корпусов по десять тысяч в каждом. В пятнадцатом корпусе было всего шесть тысяч отборного войска, и он стоял в резерве. Еще был корпус пушкарей и корпус обозников. Василия Лупу главнокомандующий не отпустил, оставил почетным пленником у себя в шатре. - Возле меня должен быть хоть один верный и честный человек, - сказал Дели Гуссейн-паша доверительно. |
