Напряжение началось не сразу — сначала надо было выбрать слабину капрона и в достаточной степени его натянуть. Поскольку мои руки были скользкими от пота, я прежде всего плотно обмотал шнур петлей вокруг своего левого рукава, чтобы хоть как-то усилить точку приложения.

Когда нагрузка на шнур достигла полного напряжения, петля сначала натянулась, затем последовало неизбежное колебание натяга, и я почувствовал, как по мере спуска вниз Миллер невольно дергается в «люльке». Вверх-вниз, вверх-вниз…

— Ровнее, ровнее, — приказал мне Фишер, пытаясь правой ладонью стабилизировать движение шнура вниз.

Колебания несколько уменьшились.

— А теперь опускай помедленнее, — продолжал Фишер.

Выполняя его команду, я слегка отпустил шнур, и тут же колебания начались снова.

— Спускай, спускай. Только ровнее!

Я продолжал потихоньку отпускать капроновый шнур. Дергался он теперь намного меньше, только изредка чувствовалась незначительная вибрация. Очевидно спустившись уже достаточно низко, Миллер начал помогать себе, перебирая ногами по стене. Бухта шнура рядом со мной постепенно становилась все меньше и меньше, вызывая у меня новый вид страха: поскольку капроновый шнур был обвязан вокруг моей грудной клетки, мне вряд ли удастся вовремя развязать узел, не выпуская его из рук. И если в уменьшающейся бухте его окажется недостаточно, чтобы Миллеру хватило спуститься до оконной заслонки, то… то Фишер наверняка заставит меня придвинуться почти к самой кромке крыши…

Впрочем, когда шнура оставалось еще метра два, Фишер поднял вверх руку и скомандовал:

— Стоп!

Услышав эту спасительную команду, я почувствовал такое облегчение, что даже не обратил ни малейшего внимания на боль в руке от сжимающей ее петли. Просто опустил вниз голову и, глубоко вздохнув, как можно плотнее закрыл глаза.

Через несколько мгновений шнур слегка завибрировал, и до моего слуха донеслись слабые звуки царапанья по металлу — это Миллер приступил к вскрытию оконной заслонки. Минута шла за минутой, но ничего вроде бы не происходило. Вот только моя левая рука от сдавливающего ее капронового шнура практически уже онемела. Затем последовал совершенно новый, какой-то «пустой» звук, продлившийся всего секунду-другую, прежде чем Фишер снова прошипел:

— А теперь опусти еще немного. Только очень, очень медленно.

Выполнив его приказ, я сразу же почувствовал, что напряжение шнура вдруг ослабло. Вернее говоря, полностью пропало. Значит, Миллер был уже внутри.

— Можешь передохнуть.

Этому приказу я подчинился немедленно и куда с большей охотой, чем раньше. Первым делом ослабил шнур на своей руке и массировал ее до тех пор, пока в мышцах не появились многочисленные, но весьма приятные «уколы от иголочек» восстанавливающегося кровообращения. Господи, какое же это счастье — наконец-то иметь возможность снова чувствовать свое собственное тело!

Такое счастье, что в тот момент я не мог ни о чем другом даже думать. Совсем как в тот далекий памятный день, когда школьный инструктор пытался заставить меня нырять в воду. Дело в том, что, попав в нечто вроде привилегированной кадетской школы, надо было или обязательно уметь, или как можно скорее научиться плавать. Затем наступала очередь уметь или как можно скорее научиться нырять. Что касается плавания, то против него у меня не было никаких возражений, но ныряние… Ныряние было совсем другим делом. Потому что, когда моя голова оказывалась под водой, меня сразу же охватывал дикий страх захлебнуться и утонуть. Какое-то время мне удавалось избегать ныряния, оправдывая это тем, что у меня больные уши, но затем инструктору это все надоело, и он потребовал, чтобы я принес справку от врача. Я попробовал написать ее сам, но в то время еще не знал нужных медицинских слов и, само собой разумеется, тут же попался.