|
Мадам Шэн по этому поводу не откровенничала.
— В общем, — сказал он, — почему бы мне не ударить в него лицом?
На него ринулись серебристые угри, что-то вытекло прочь из жизни, а потом вытек и сам Эд, растворился, как теплое течение в холодном море. Этим вечером ощущения его ничем не отличались от прежних, однако наблюдал он с некоторого расстояния, тягостно-липкого и непривычного. Все требовало усилий. Он очнулся примерно через час и обнаружил, что лежит на бетоне космопорта. Дул соленый ночной ветер. Его тошнило и морозило. Рядом на коленях стояла Энни Глиф. Ему показалось, что она тут уже некоторое время. И что ждала бы и дальше, сколько бы ни потребовалось. Он закашлялся и мучительно блеванул. Энни вытерла ему рот.
— Все-все, — сказала она.
— Иисусе! — вымолвил Эд. Потом: — Привет. Ну как я?
— Шоу было недолгим. Как только ты нахлобучил себе на голову этот аквариум, тебя судорога схватила. По крайней мере, было такое впечатление.
Энни улыбнулась.
— Их это не убедило, — продолжала она, — пока ты не встал со стула.
Она рассказала, что Эд поднялся со стула и около минуты стоял перед аудиторией в пляшущих пятнах света, дрожа, и что за это время он успел медленно обмочиться.
— Настоящий твинк-момент, Эд. Я тобой гордилась.
После этого из дымчатых недр аквариума донеслись какие-то приглушенные звуки. Эд резко вскрикнул и попытался сорвать аквариум с головы. Потом потерял равновесие и внезапно рухнул прямо в передний ряд, во весь рост.
— Их это не порадовало, и нам потом пришлось улаживать определенные недоразумения. Ну, ты знаешь, там же всякие топики заплатили за лучшие места, а ты им дорогие одежки облевал. Мадам Шэн их успокоила, но вид у них стал разочарованный. Мы тебя выволокли через черный ход.
— Я этого не помню.
— Да нечего там было особо смотреть. Ты испортил смокинг, катаясь в луже собственной мочи.
— А я что-нибудь сказал?
— О, ты предсказал будущее. Ты отлично поработал.
— Что я сказал?
— Ты про войну рассказывал. Ты говорил то, что они слышать не хотели. Синие детские тела вылетают из исковерканных кораблей в пустоту космоса. Замерзшие детские трупы в пустоте, Эд. — Она вздрогнула. — Ты же понимаешь, такое никто не захочет слушать.
— Но ведь никакой войны нет, — заметил Эд. — Пока.
— Будет, Эд. Ты так предсказал. Ты сказал: «Война!»
Для Эда это ничего не значило. После обычной вступительной части с угрями он увидел не свое детство в доме с серой крышей, а посадку первого своего ракетного корабля, тупорылого динаточного грузовичка «Цыпленок Кино», на пересохшую поверхность первой в жизни Эда чужой планеты; увидел он и широкую лыбу шестнадцатилетнего юнца на собственном лице. Обезьянка сидела у него на спине. Он вгрызался в понятия бесконечного путешествия и пустоты. Всегда найдется еще что-нибудь. А потом и еще что-нибудь. Он остановился на верхней ступеньке грузового трапа и заорал:
— Другая планета!
«Никогда ни о чем не жалеть, — пообещал он себе в том месте и времени. — Никогда не возвращаться. Никогда никого из них больше не видеть, этих матерей, отцов, сестер, которые тебя бросили». От этого места и времени до тяжко поразившей его смерти Дани Лефебр расстояние протянулось неощутимое. И все пути вели с «Цыпленка Кино» на гипердип, а оттуда в твинк-бак.
Он поведал об этом Энни Глиф, пока они шли по бетону космопорта к ней в комнату.
— Тогда меня звали иначе, — добавил он.
И вдруг подумал, что сейчас его опять вырвет. |