— Я бы сказала, что он выдернул вилку из розетки первым, — возразила математичка. — Но прихватил ли с собой ужасника, это еще вопрос.

— Ты его видишь?

— Нет.

— Тогда перемести нас куда-нибудь и укрой, — сказала Серия Мау.

— А тебе важно, куда именно?

Серия Мау устало шевельнулась в баке.

— Не сейчас, — ответила она.

За кормой, если направление «за кормой» имеет какой-то смысл в десяти пространственных и четырех временных измерениях, продолжала тускнеть вспышка взрыва, подобная остаточной картинке в оке вакуумной бури. Столкновение заняло всего лишь четыреста пятьдесят наносекунд. В обитаемой секции никто ничего не заметил, но люди удивились тому, как Серия Мау внезапно замолчала.

Вторым, главным полушарием Серия Мау видела сон. Она снова оказалась в саду. Костер догорел уже недели назад, но в доме все напоминало о нем. Все пахло дымом. Все было покрыто копотью. Старый дым старых вещей, сожженных отцом, вернулся и осел на полках, мебели и оконных рамах. Запах вернулся вместе с ним. Двое детей стояли в пальтишках и шарфиках в кругу пепла, подобном черному пруду посреди сада. Они встали так, чтобы носки сапожек оказались в точности на краю круга, и опустили головы, глядя на них. Затем посмотрели друг на друга в печальном удивлении, и тут из-за дома появился отец. Как он мог так поступить? Как он мог совершить такую ошибку? А дальше-то что?

Девочка отказывалась есть. Отвергала пищу и воду. Отец глядел на нее в серьезной задумчивости. Взяв ее за руки, он заставил дочку посмотреть ему в глаза. У него радужки были карие, но такого светлого оттенка, что на свету отливали апельсиновым. Люди считали их красивыми. Чарующими.

— Ты у нас теперь вместо мамы, — говорил он. — Ты нам поможешь? Ты будешь такой же, как мама?

Девочка убежала в дальний угол сада и разрыдалась. Она никому не хотела становиться матерью. Она хотела, чтобы ей самой кто-то стал матерью. Если такие события по жизни в порядке вещей, то зачем жить? Как тогда доверять жизни? Все напрасно, все тщетно. Она бегала по саду туда-сюда, громко плача и размахивая руками, пока к ней со смехом не присоединился брат, а потом отец догнал их обоих и посмотрел на нее печальными карими глазами, снова спросив, не желает ли она заменить маму. Девочка отвернулась со всей резкостью, на какую была способна. Она-то понимала, какую чудовищную ошибку совершил отец: от фотографий избавиться сложно, а от запаха — еще тяжелее.

— Мы можем ее вернуть, — предложила она. — Мы можем культиварку вырастить. Это легко. Это ведь легко.

Отец покачал головой. Пояснил, почему не хочет этого.

— Тогда я не буду такой же, как она, — ответила девочка. — Я стану кем-то еще, лучше.

Математичка снабдила их превосходным укрытием. Даже солнце отыскала, маленькую звезду класса G, слегка износившуюся, но с роем планет, — те поблескивали в ночи, словно смотровые глазки.

Звалась система Арендой Перкинса и обладала достопримечательностью — импровизированным поездом чужацких кораблей, что висели нос к хвосту на длинной кометной орбите, а в афелии оказывались на полпути к ближайшей звезде. Длина кораблей варьировалась от километра до тридцати, корпуса были толстыми и прочными, как скорлупки неведомых плодов, однообразно серыми, самых различных, как у астероидов, очертаний: вроде картофелин, гантелей или дырявых пуль со смещенным центром тяжести. Каждый корабль был присыпан двухфутовым слоем пыли, который сюда сдуло достаточно предсказуемой и не слишком давней звездной катастрофой. Пыль имела биологическое происхождение, хотя живых в этом поезде не осталось.