В этот раз сон пришёл рывком. «Я» ощутил себя стоящим в центре просторного глинобитного манежа под открытым небом. Высокие стены, уходящие в багровеющее от заката небо. Под ногами была каменистая утоптанная земля, местами пропитанная кровью до цвета ржавчины. В руках во многом знакомое уже мне лично оружие. Длинная тяжёлая алебарда с широким изогнутым лезвием, холодным и отполированным до зеркального блеска. Её древко, тёмное и маслянистое на ощупь, идеально ложилось в ладонь, словно продолжение руки. Гуаньдао. Более лёгкое чем у меня сейчас, но такое же по форме и длине, оно ощущалось, как что-то очень родное и близкое. Словно было самым близким другом.

С прошлого сна тело Бин Жоу сильно изменилось. Оно уже не было таким щуплым, мелким и хрупким. Рост выше, мускулы окрепли, правда, в них ещё не ощущалось мощи взрослого голема. Подросток лет двенадцати, но сложенный на все шестнадцать: широкие плечи, прорисованный пресс, жилистые руки. И всё же он ещё не полностью вошёл в силу. В нём ощущалась угловатость, неловкость, которую предстояло выбить тысячами тренировок.

И снова я чувствовал всё: напряжение в трапециях от веса оружия, лёгкую дрожь в ещё не до конца сформированных мышцах пресса, сухость во рту. Но страха не было — ни единой капли. Только ожидание команды. А также полная пустота в голове Бин Жоу.

Тень Наставника упала на землю передо мной. Старый выродок совершенно не изменился: всё тот же серый балахон, скрывающий лицо, те же узловатые, полностью покрытые шрамами руки. Только теперь в них не было знакомого хлыста, вместо него он держал плётку с металлическим наконечником на конце. Наставник молча обвёл взглядом манеж, и его безмолвие было страшнее любых криков.

С противоположной стороны в манеж втолкнули пятерых человек. В грязных, рваных холщовых робах, с ногами в тяжёлых оковах и руками, грубо стянутыми за спинами. Это были не воины, не солдаты. Бывшие крестьяне с потрескавшейся от труда кожей, оборванные ремесленники, измождённые бедняки и, возможно, вчерашние разбойники, которых судьба швырнула сюда ради забавы Наставника. Их лица были искажены уродливой смесью животного ужаса и жалкой бесплодной надежды. Глаза метались кругами — сперва на голема, потом на Наставника, потом на железные ворота, что вели к свободе, и снова обратно, по кругу, как у крыс, загнанных в угол. В этих взглядах смешивалась ярость и отчаяние, ненависть и мольба. Их губы дрожали, словно они хотели выть, но боялись издать хоть звук.

Наставник наконец заговорил. Его голос был низким, скрипучим, как скрежет камня по камню. Он обращался не ко мне, а к ним.

— Убейте его, — он едва заметным движением плётки указал на меня, — и вы свободны. Ваши долги будут прощены. Ваши семьи не тронуты. Бегите, куда хотите.

Слова падали, как камни в колодец, и каждый из пленников дёрнулся, услышав их. В их глазах вспыхнуло нечто дикое, болезненное — не вера, нет, а обречённая жадность того, кому кидают кость с барского стола.

Затем Наставник повернулся ко мне. Его капюшон был похож на бездну, чёрный провал, обращённый прямо в мою душу.

— Основная стойка. Только уклонение. Ни одного контратакующего движения.

Тело само приняло верное положение. «Незыблемая Гора», но уже с гуаньдао: древко у плеча, лезвие направлено вверх, прямо в темнеющее небо. Мышцы ног напряглись, готовые к толчку. Мыслей не было. Только тихий гул ожидания.

Наставник свистнул плёткой. Оковы упали со стоящих напротив меня людей, и веревки соскользнули с их рук. Это был сигнал и для меня, и для моих противников. Сигнал, прозвучавший, словно приговор.

Пятеро рабов, подстёгнутые инстинктом самосохранения и сладким словом «свобода», с диким рёвом бросились вперёд. Они не были воинами, но даже крыса, загнанная в угол, кусается.

Первый, самый крупный, на полголовы выше двенадцатилетнего Бин Жоу, рванул прямо на меня, надеясь банально навалиться и повалить на землю своим весом.