И в этот короткий миг я ощутил, что могу управлять телом голема. Я больше не был наблюдателем. Я сам стал оружием, вынужденным отнимать чужие жизни, чтобы сохранить свою. Моё сознание слилось с рефлексами голема в единый смертоносный поток.

Моё сознание ощущало, как каждый мускул голема включается в работу. Как скрутка корпуса передаёт чудовищную силу в удар гуаньдао, отправляющий в полёт очередное перерубленное тело. Как древко алебарды становится щитом, парируя удар сабли у самого уха — с искрами и скрежетом. Как моя нога подсекает колено ближайшего противника, а широкое лезвие тяжёлого оружия тут же опускается вниз, вынося новый приговор.

Это не было похоже на танец. Скорее, на жатву. Жестокую, кровавую, равнодушную, и при этом кажущуюся обманчиво простой. Я впервые осознал, что нахожусь внутри машины, созданной для убийства, и каждый её жест — не отдельное движение, а часть бесконечного механизма жатвы, только здесь не колосья, а человеческие жизни падали под холодным лезвием.

Движения Бин Жоу, отточенные тысячью ударов хлыста, раскрывались во всей своей ужасающей красоте: «Летящий Журавль» — и алебарда пронзает горло очередного кочевника, рвущегося в атаку; «Поток Воды» — и древко, вращаясь, одним движением выбивает оружие из рук сразу двоих, оставляя их беззащитными против следующего, сметающего их тела удара.

Не слишком аккуратный выпад — и фонтан чужой крови бьёт мне прямо в лицо. Вязкая, горячая жидкость заливает глаза, но тело смахивает её движением плеча, не прерывая круговорота резни. Рукава хлопковой куртки, в которую был облачён Бин Жоу, превратились в кровавые тряпки.

Вместо того чтобы, как рабы, заскулить и оцепенеть, оставшиеся на ногах бандиты вновь бросились в бой. Их стало меньше, но те, кто ещё держался, оказались самыми сильными, свирепыми, опытными. Они шли в атаку, даже видя, что смерть идёт навстречу, — и это делало схватку ещё более безжалостной. На теле Бин Жоу появились первые раны — пока лишь простые отметины. Голем ещё не обрёл той взрослой мощи, к которой я привык, и под моим управлением его тело допускало мелкие неточности.

Неглубокий порез от кинжала на предплечье — его можно было избежать, но я слишком сильно вложился в предыдущий удар, привыкнув к более тяжёлому цельнометаллическому оружию, и гуаньдао немного занесло, чем один из противников немедленно воспользовался. Синяк от удара древком копья в рёбра — моя ошибка, я неверно рассчитал длину рук Бин Жоу, которые в этом сне оказались короче.

Эти отметины лишь подстёгивали меня, ясно показывая: это не игра и не простая тренировка, а кровавая жатва, в которой я — серп, а они — пшеница, что падает под моими ударами. Правда, и серп может сломаться, если совершит ошибку.

Каждый миг, каждый взмах оружия напоминал, что теперь я — часть этого страшного поля, где плоды зреют не к жизни, а к смерти.

Жалости к степным бандитам я не испытывал: за несколько месяцев в этом мире уже насмотрелся на то, что творят подобные им, и теперь их смерть казалась не трагедией, а частью неизбежного урожая, собранного моими руками. Эти снопы заслужили того, чтобы быть срезанными.

Осознавая всё происходящее, я видел, как гаснет свет надежды в глазах этих некогда безжалостных убийц и насильников, привыкших не щадить никого — ни стариков, ни детей. Вначале в их взглядах читалась жестокая злоба и зыбкая надежда на свободу. Потом в них вспыхнула ярость, но очень быстро она сменилась страхом. И, наконец, наступила пустота. Они падали один за другим, и земля манежа становилась скользкой от крови и внутренностей. Это была грязная жатва.

Последний кочевник, молодой парень с длинной косой, отчаянно бросился на меня с криком, занося зазубренную саблю.