Но в этот раз ощущение казалось иным. Энергия, витавшая в воздухе, не несла угрозы. Напротив, в ней чувствовалось нечто целительное, очищающее, словно первый глоток родниковой воды после долгого пути по пустыне.

Тело Бин Жоу — нет, моё тело — реагировало на эту ауру, словно кот, заметивший оставленную на столе без присмотра сметану. Я ещё раз прислушался к своим чувствам и поймал себя на впечатлении, будто нахожусь рядом с Источником Жизни. Малым Источником. Очень похожие ощущения. Постоянное напряжение покидало мышцы, дыхание выравнивалось и становилось глубже, а пробуждённое Магическое Ядро словно само тянулось к источнику этого благотворного воздействия.

Только вот Источника Жизни рядом не было — о его присутствии сам лес подсказал бы мне гораздо раньше. Судя по всему, я наткнулся на одну из духовных трав, что зельевары используют для варки целебных составов. А алхимики, сплетая выжимку сока подобной травы с силой духовных кристаллов, создают зелья Возвышения, позволяющие легче и быстрее подниматься по Рангам.

При воспоминании об алхимии меня передёрнуло, будто по коже пробежал рой мелких жуков, готовых сожрать тебя заживо. Именно такими стимуляторами создатель мясного голема пичкал Бин Жоу, насилуя тело и душу до тех пор, пока от мальчишки осталась лишь оболочка, движимая чужой волей.

Прислушался к собственным ощущениям и понял, что ненавижу алхимию всей глубиной своего существа. Она растоптала душу Бин Жоу, выжгла её в обмен на силу и поспешное Возвышение. Но при этом, что странно, на обычные зелья, сваренные руками зельеваров, а не алхимиков, эта внезапная, но такая сильная жгучая ненависть не распространялась.

Осторожно осмотревшись и убедившись, что поблизости нет хищников, способных использовать растение в качестве приманки, я двинулся вперёд, ведомый запахом, не забыв накинуть на себя астральную маскировку, ту самую, что назвал «Вуаль Леса». Она пока выходила очень слабой и несовершенной, но позволяла мне хотя бы немного скрывать своё присутствие, что было проверено на хищной иве.

Источник аромата нашёлся в небольшой ложбинке между корнями исполинского кедра, чей ствол был столь широк, что его не обхватили бы и три человека. Древние корни, толстые, как брёвна, выступали из земли, образуя естественные ступени и укрытия. И там, в самом сердце этого природного амфитеатра, где корни сходились, образуя подобие чаши, я увидел цветок.

Растение было невысоким — в две ладони взрослого человека, — но каждый его листок словно был выкован из живого серебра. Эти листья мерцали в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь плотную крону кедра, и отбрасывали на землю причудливые, танцующие блики. Стебель, тонкий и гибкий, имел цвет молодого нефрита, а на самой вершине распускался единственный бутон.

Цветок Серебряной Чаши…

Я хорошо запомнил это название: на одном из рынков, который посетил наш караван, за такой же цветок устроили настоящий аукцион, и итоговая цена правильно собранного бутона оказалась выше, чем у аметиста размером с этот же бутон.

От одного взгляда на цветок перехватывало дыхание — настолько он был красив. Лепестки, будто сотканные из утренней росы и лунного света, переливались всеми оттенками светлых пастельных тонов — от кремового до холодного, почти голубоватого. В глубине, у самого стебля, мерцали искорки, похожие на далекие звёзды. А в центре бутона пульсировала крошечная сфера чистейшего серебряного света, не больше ногтя мизинца.