Римо сказал:

– Ничего не поделаешь, папочка. Дело есть дело. Дело всегда на первом месте.

Джоулин посмотрела на Чиуна.

– Дело не должно заслонять собой выполнение обещаний, – произнес Чиун.

– Сначала надо закончить всю эту историю, – сказал Римо.

Джоулин вертела головой от Римо к Чиуну, словно следя за мячиком для пинг понга.

– Но что такое обещание белого человека? – спросил Чиун, обращаясь к себе самому. – Ничто, – ответил он сам себе. – Ничто, данное ничем, означающее ничто и стоящее ничто. Римо, ты – ничто. И Смит тоже – ничто.

– Правильно, папочка, – поддакнул Римо. – И не забудь добавить про расистов.

– Да, и вы оба расисты. Я такого в жизни не встречал: невыполненные обещания, неблагодарность... Вы никогда бы не позволили себе ничего такого в отношении человека с кожей такой же бледной, как у вареной рыбы или у вас самих.

– Верно, – согласился Римо. – Мы расисты с головы до ног – и я, и Смитти.

– Правильно.

– И нашим словам нельзя доверять.

– Это тоже правильно.

Римо обратился к Джоулин:

– А ты знаешь, что он обучил меня всему, что я знаю.

– Да, – кивнула Джоулин. – Он мне сказал.

– А, уже успел.

– И, кстати, он прав, – сказала Джоулин.

– В чем?

– Ты расист.

– С чего ты взяла? – удивился Римо.

– Все это знают. Все американцы расисты.

– Верно, девочка, – удовлетворенно заметил Чиун. – Расизм – это самооборона людей, которые ощущают свою неполноценность.

Глава 10

В Сан Франциско, на тихой улочке – ответвлении Юнион стрит, разношерстные и разномастные хиппи вразнос торговали всякими разностями. Ювелирные изделия, раскрашенные ракушки и камни, кожаные ремни заполняли маленькие лотки и лавчонки по обеим сторонам улицы.

Торговля в целом шла плохо, но торговцев это, похоже, не беспокоило. Они с самым довольным видом грелись на солнце, курили марихуану и толковали меж собой, как будет здорово, когда победит революция и новое социалистическое правительство станет платить им за то, что они здесь сидят.

В конце улицы была посыпанная гравием площадка, окруженная высоким деревянным забором. По периметру площадки стояли лавчонки, и на одной из них развевалась листовка с портретом Шрилы Гупты Махеша Дора.

Джоулин грохнулась на колени и поцеловала стальной трос, к которому была прицеплена эта листовка.

– О, Всеблагой Владыка, – пропела она. – Я пересекла море, чтобы вновь узреть твое совершенство.

– Эй, ты! Какого черта ты дергаешь мой трос? – крикнул ей бородатый загорелый светловолосый парень. Он был без рубашки, в джинсах с грязной бахромой, в ухе – серебряная серьга. Парень торговал в лавчонке виноградным соком.

Из лавок, стоявших вдоль забора, выглянули люди, главным образом молодые женщины, и воззрились на Джоулин.

– Они плохо пахнут, – сказал Чиун Римо. Римо пожал плечами.

– Это и есть дети цветов? – спросил Чиун. Римо кивнул.

– Почему же они не пахнут цветами?

– Хороший запах – это составная часть общего заговора мирового империализма, – заявил Римо.

Чиун засопел.

– Впрочем, какая разница. Все белые пахнут странно.

Бородатый блондин тем временем пытался поставить Джоулин на ноги. Она же упорствовала в своем намерении стоять на коленях. Обеими руками она вцепилась в трос, который крепил шест, поддерживавший крышу лавчонки.

– Я сказал, проваливай отсюда! – орал парень.

Римо направился было к Джоулин, но тут раздался чей то громкий голос:

– Прекрати!

Голос доносился с противоположного конца площадки.