|
Я достойна тебя — потому что послана тебе судьбой. Ты видишь меня сейчас впервые в жизни, но я видела тебя много, много раз, ты приходил в мои сны. Твоя молодость и красота священны для меня. Я преклоняюсь перед твоей невинностью. Доверься, отдай ее мне. Твой час настал. Не бойся — и люби меня хоть чуть-чуть в твоем сердце. Не думай, я не посягну на твою свободу, не стану тебя удерживать. Потом я отпущу тебя, даже сама прогоню тебя прочь — иначе как бы я посмела только что спрашивать о твоей матери? Я хочу тебя, ты нужен мне сейчас, так тебе предопределено. Тебе, а не мне. Но мне нужна еще частичка тебя самого, частичка твоей любви. Я никогда и никого не просила о любви — только тебя, сейчас. Если ты сможешь дать мне ее сегодня, тебе откроется новый мир, в котором ты уже будешь мужчиной. Ты никогда не поймешь, кто я и что я, но поверь, сегодня мы с тобой не можем сделать друг другу ничего плохого — только хорошее. Прими же мою мольбу и не бойся. Никакая другая женщина никогда не будет говорить с тобой так, как я, и второй такой минуты в твоей жизни уже не будет. Иди ко мне. Пожалуйста!
В наступившей тишине Дейвид слышал собственное дыхание, биение своего сердца — или это было ее сердце? Оно колотилось все чаще и сильнее, словно подчиняясь растущему напряжению ее слов. Лицо Пинн стремительно преображалось в прекрасную маску, состоявшую, казалось, из одних только зеленых глаз, из одного прикованного к его лицу взгляда. На Дейвида еще никто никогда в жизни не смотрел так. Воздух вокруг него сделался вдруг странно разреженным. Они вместе поднялись и стояли теперь молча. — Подожди, — хрипло проговорил Дейвид, — я только… — Он почти бегом выскочил из комнаты, запер входную дверь — на ключ, на задвижку, потом дверь на кухне — тоже на задвижку. Пинн ждала его в прихожей. Лицо ее было уже не таким спокойным и уверенным, как раньше, будто растущее внутри нее желание легкой дымкой затуманивало ее взгляд. — Но ты сможешь хоть чуточку любить меня — пусть только сегодня, сейчас? Сможешь?.. — Да, — сказал Дейвид. — Да. — Ты никогда не поймешь, но… я совершила героический поступок, и… ты моя награда… Столько всего пришлось пережить, и теперь… каждая крупица чьей-то нежности… — Да, да, да… — Идем же, мой хороший. Они стали подниматься по лестнице.
* * *
— Ну, как тебе? — спросил Монти. — Супер. — Кики Сен-Луа, уже полностью одетая, застегивала босоножки. Монти, в одной рубашке, все еще возлежал на подушках в своей растерзанной постели. Он смотрел на Кики с нежностью и изумлением. Какая она милая и ладная: ножки обтянуты гладкими коричневыми колготками, в вырезе короткого сиреневого платьица — легкого, почти невесомого — матово поблескивают только что застегнутые молочно-белые бусы; блестящие, будто полированные темно-золотистые волосы лежат идеально ровно по всей длине, волосок к волоску, — такая свежая, словно только что отчеканенная, и в то же время отчеканенная для того, чтобы ею можно было пользоваться и наслаждаться. И эта девушка только что была для него огромной вселенной, в которой беспорядочно перемешались мысли и чувства, дух и плоть, он и она. — Что ты думаешь? — спросила Кики. — Не «что», а «о чем». О чем я думаю. — О чем ты думаешь? — Ты такая презентабельная, — сказал Монти. — Я хочу сказать, у тебя совсем не помятый вид, будто нетронутый. Даже не верится, что ты та самая девушка, с которой мне только что было так замечательно в постели. — Я та самая девушка! — Оттолкнувшись одной ногой от края кровати, Кики прыгнула на постель и приземлилась рядом с Монти, но тут же перевалилась на него. |
