На воспоминаниях о лягушке сосредоточиться было трудно, да, честно говоря, ей и не хотелось думать об этом. Сама Анна не способна была и муху обидеть. Конечно, пятилетний ребенок не знает, что творит. Но так ли это? Все дело в том, что, насколько ей известно, Юлиан всегда ясно отдавал себе отчет в своих действиях. Даже когда был совсем еще младенцем.

Она называла его «забавным малышом», но, надо признать, Джордж был прав. Юлиан был не просто забавным, здесь было нечто иное. Во‑первых, он никогда не плакал. Нет, не совсем так. Когда он был совсем маленьким, он плакал, если хотел есть. И плакал, если оказывался на солнце. По‑видимому, он с младенчества страдал фотофобией. Ах да, он плакал еще однажды – во время обряда крещения. Хотя в тот раз это было похоже скорее на вопль ярости, чем на плач младенца. Насколько Анна знала, его так и не окрестили как положено.

Анна мысленно перенеслась в прошлое. Когда родилась Хелен, Юлиан едва начал ходить, точнее неуверенно ковылять. Это произошло примерно за месяц до того, как бедняжка Джорджина сумела оправиться настолько, что смогла вернуться домой и забрать к себе сына. Анна помнила это время очень хорошо. Она была счастлива как никогда – грудь буквально распирало от обилия молока и вся она была такой полной и цветущей, что являла собой воплощение здоровья и радости.

Однажды – Хелен тогда исполнилось шесть недель – она кормила девочку грудью, когда в комнату приковылял Юлиан, похожий на маленького робота, в поисках внимания и любви, часть которых, по его мнению, отобрала у него Хелен. Он уже тогда был очень ревнив и недоволен тем, что перестал быть единственным центром внимания. Охваченная жалостью к бедной крошке, она подхватила его с пола и, открыв левую грудь, дала ее малышу.

При одном воспоминании об этом острая боль словно укус осы пронзила ее левый сосок. Она вздрогнула и непроизвольно в полусне вскрикнула.

– С тобой все в порядке? – тут же с беспокойством спросил Джордж. – Приоткрой чуть пошире окно и подыши свежим воздухом.

Ровное гудение мотора машины вернуло ее к действительности.

– Это всего лишь судорога, – солгала она. – У меня все затекло, и я сижу как на иголках. Может быть, остановимся у ближайшего кафе?

– Конечно, – откликнулся Джордж. – Как только нам что‑нибудь попадется по дороге.

Анна вновь тяжело откинулась на спинку сиденья и почти против своей воли вновь вернулась мыслями в прошлое. Да... она кормила грудью Юлиана... Она сидела и клевала носом, держа обоих детей на руках – Хелен справа, а Юлиана слева. Странно, но на нее вдруг напала какая‑то слабость, апатия, которым она не в силах была сопротивляться. Однако резкая боль заставил ее прийти в себя. Хелен плакала, а Юлиан был... весь в крови!

Она смотрела на него в состоянии, близком к шоку, чувствуя на себе неподвижный взгляд его невероятно темных глаз. Окровавленный рот словно минога впился в ее грудь. Кровь, смешанная с молоком, стекала по изгибу распухшей груди, и лицо мальчика, испачканное ею, было красным и блестящим. Он был похож на наевшуюся пиявку с черными глазами, умыв Юлиана и ополоснув грудь, она увидела, что он глубоко прокусил ей кожу вокруг соска – там остались проколы от мелких зубов. Ранки эти не заживали очень долго, и даже сейчас следы от них еще заметны...

А потом произошла эта история с лягушкой. Анне не хотелось вспоминать об этом, но картина ясно стояла перед ее глазами, и ей никак не удавалось избавиться от нее. Это случилось уже после того, как Джорджина, распродала все свое имущество в Лондоне, в последний день перед их с Юлианом отъездом в Девон, в поместье, где они собирались жить в помещичьем доме.

Когда Хелен исполнился год, Джордж выкопал пруд в саду их дома в Гринфорде. С тех пор без каких‑либо усилий со стороны хозяев пруд заметно преобразился.