Слышен кашель – кто‑то прочищает горло. Возле церковной скамьи ждет женщина – полная блондинка в розовой шляпке и костюме, со значками «Я люблю Энди» и «Я люблю Розмари» бок о бок на плече. Розмари улыбнулась ей и подвинулась на скамье вправо, к мужчине. Блондинка поколебалась, улыбнулась, втиснулась на заскрипевшую скамью.

– Они тут все скрипят, – прошептала она.

– Я знаю, – прошептала Розмари.

– Счастливого Рождества, – прошептала женщина.

– Счастливого Рождества, – прошептала Розмари.

Они устремили взоры на алтарь.

Женщина поерзала. Сложила пальто на коленях, снова поерзала. Порылась в сумочке. Поерзала. Бедняжка пришла на молитву и оказалась рядом с чучелом в лыжных очках. Она слишком стеснительна или вежлива, чтобы встать и поискать другое свободное сиденье, тем более что неизвестно, есть ли оно.

Розмари наклонилась к ней, постучала по дужке очков.

– Глазная хирургия, – прошептала она.

– А! – шепнула ей женщина и закивала:

– Понимаю, понимаю, а то я удивилась. А что у вас было, милочка? Я ведь медсестра, в Святой Кларе работаю.

– Сетчатка отошла, – прошептала Розмари.

– А! – кивая, шепнула медсестра. И похлопала Розмари по руке.

Они обменялись улыбками и обратились лицами к алтарю.

Лгать в церкви! Медсестре‑ирландке! Неплохое начало.

Розмари выпрямила спину.

Орган пел, низвергал на прихожан потоки звуков. Молились уже почти все – и старик справа от Розмари, и медсестра слева, – она согнула широкую спину и шевелила губами. Сколько голосов возносится ввысь!

Розмари тоже преклонила колени – опустилась на подушечку из красной кожи, положила ладони на край стоящей впереди дубовой скамьи, опустила голову.

Тайком сунула очки в карман, снова взялась за скамью, закрыла глаза, расслабленно выдохнула. Она и забыла, до чего удобна эта поза. Снова вздохнула…

– Отче небесный, прости меня, ибо я согрешила. Да ты и сам знаешь. Я пришла сюда ради Энди и из‑за того, что сейчас происходит. Спасибо, что пустил меня сюда. Понимаю, я слишком много возомнила о себе – наверное, потому, что кругом так много говорят о моем чудесном пробуждении и стремительном выздоровлении, – но в последние дни мне начинает казаться, что это ты приложил руку к гибели Стэна Шэнда, чтобы я могла проснуться и сделать то, чего ты от меня ждешь. Беда в том, что я не совсем понимаю, чего ты от меня хочешь, и боюсь, это связано с неприятностями для Энди, возможно, серьезными.

Скамья, на которую опиралась Розмари, задрожала и заскрипела. Не поднимая головы, она дождалась, пока сидящие впереди люди успокоятся.

– Правда, я стараюсь разобраться. Если сегодня ночью я обнаружу то, чего боюсь, – если Энди устроит Черную Мессу, – пожалуйста, помоги мне сделать следующий шаг. Мне было бы достаточно какого‑нибудь знамения. Если уж на то пошло, оно мне просто необходимо. Взамен я осмеливаюсь просить только об одном – не забывай, что Энди наполовину человек, надеюсь, даже больше чем наполовину, – и если дело примет для него дурной оборот, молю, прояви к нему хотя бы половину твоего обычного милосердия. Пусть…

И тут, точно стальной диск, брошенный под своды собора, взлетел крик, эхом отскочил от трансептов, удвоенный, промчался в неф. И сразу вслед за ним второй крик – гремя, звеня, дробясь на эхо. На всех скамьях крестообразной церкви (неф, апсида, трансепты) – запрокинуты головы, очи горе, закушены губы, четки прижаты к губам, руки второпях творят в воздухе крестные знамения.

Медичка бросила между собою и Розмари пальто и сумочку, схватилась за стоящую впереди скамью, поднялась, выбралась в проход и побежала.