— Мой фронтовой друг Сеня?! — удивлённо вскинул брови Алексей. — Когда он здесь был? Где теперь?

— Летом пятнадцатого года передал твои боевые награды, шашку, папаху и библиотеку. Книги потом станичная детвора до дыр зачитала. Так что, молодёжь уже мечтает идти воевать за свободу индейцев — этой паствы у тебя половина станицы… А последний раз Семён приходил с продотрядом. Старался зря казаков не обижать, лишку не брал. Он теперь служит начфином пехотного полка, что в Ростове квартирует. О тебе последние слухи пересказывал. Говорил, что ты у батьки Махно первейший помощник.

— Было такое дело, — смущённо нахмурился анархист. — Только расстался я с Нестором Ивановичем, но подобру расстался. Идею анархии я не предал, однако вижу её по — своему. На казачий манер буду общество кроить. Всякий изгой найдёт приют в новой земле. Любая политическая партия и всякая религия в почёте будут, коли на благо общества стараться станут.

— Твёрдая рука потребуется, чтобы столь пёструю толпу в одну упряжку запрячь, — усмехнулся старый казак. — Но я в тебя, Алексей, верю — ты пастырь от бога. Дозволь мой крест на грудь повесить, придать тебе силу русской православной веры.

Отец Матвей снял массивный медный крест священника и воздел на шею Алексея, низко склонившегося к ложу больного старика.

— Тебе носить не в тягость, а казакам глядеть на православного пастыря в радость.

— Настоящему попу и рясу носить положено, — скривил кислую рожу инок. — А в длинных одёжках особо не повоюешь. Портупею с маузером и шашкой навесить тоже невместно.

— Лучше прослыть в народе чудаковатым попом — сектантом, чем колдуном, — отмахнулся от излишних условностей прогрессивный казачий поп. — Сияние медного креста оградит Сына Ведьмы от проклятий тёмных людишек. Почаще осеняй грудь крестным знамением, да молитву громогласно изрекай — глядишь, за святого воителя сойдёшь. У батьки Махно, небось, не стеснялся с крестом на груди щеголять?

— Так у анархистов всяк ходит, как пожелает, — пристыжено пожал плечами инок. — А в цивилизованном обществе пальцем тыкать станут.

— Что наряд твой модники порицать примутся, так то на пользу. Пусть лучше про короткую рясу и казачью портупею верещат, чем про твои странные колдовские деяния. Вон, учись брехать, как вожди большевиков умеют. Народ к ним летит, словно приманенный светом лампы рой мошкары.

— Зря брехать не стану, — насупился честный авантюрист. — Однако же и всю правду раскрывать тоже не резон. Постараюсь, как учил китайский философ, Конфуций, с каждым говорить соразмерно его представлениям о сущности бытия.

— Конфуций? — наморщил лоб священник. — Кое — что слыхал о таком. Вроде, мудрый муж был. Только уж очень давно жил.

— Люди с тех пор изменились не сильно, — рассмеялся Алексей. — Особенно обличённые властью: также жаждут денег и поклонения толпы. Придётся с господами и товарищами договариваться на понятном для них языке.

— Да-а, политесы разводить я тебя, Алексей, не учил. Видать, много ты причуд за морем нахватался. Хочется послушать о дальнем путешествии, но сперва поди-ка плотно позавтракай. Там невестки должны для тебя стол накрыть. После возвращайся, поведаешь о злоключениях на чужбине.

— Я мигом, — выскакивая из комнаты, бросил через плечо проголодавшийся путник.

Оно, конечно, казаку с дороги и поспать чуток не помешало бы — почитай, сутки уж на ногах, — однако очень хотелось старика уважить, а отоспаться и после получится.