— А не боитесь, ваше благородие, что эти гранатки к вам же под ноги и прилетят? — усмехнулся хорунжий. — Фронтовики баяли, что Сын Ведьмы ножи на лету ловит и обратно мечет.

— Враньё, — заскрежетал зубами штабс — капитан, хотя и сам о подобных фокусах казацкого шамана был наслышан.

— Ваше благородие, у меня один боец из этой станицы родом. Так он гутарил, что даже толпа мальчишек не могла закидать Сына Ведьмы камнями. Живчик от снарядов либо уворачивался, либо ловил налету. Так что, с гранатами рисковать не стоит — себе дороже выйдет.

— Ну, и как же нам тогда вытянуть гада из логова? — цедя слова сквозь зубы, снизошёл до выслушивания совета от подчинённого штабс — капитан.

— Не велика хитрость, — огладил бороду ладонью хорунжий. — Подопрём оглоблей дверь, а в разбитые окошки пучки сена напихаем и подожжём. Дымом вытравим затворника. В тесное оконце крупному бугаю быстро не вылезти. Вот туточки мы зверюгу и прихватим.

— Сколько стрелков поставишь вокруг дома?

— Двух десятков вдосталь хватит, а то лишние только помеха. Пусть остальные вои охраняют ваше благородие, вдруг пулями сразу не свалим беса. Уж больно здоров чертяка. Солдаты баяли: будто бы шаману на фронте всю спину осколками посекло, а казак всё равно выжил.

— Предложенную дислокацию принимаю, — величаво кивнул штабс — капитан. — Только приказываю не сено в окна запихивать, а натаскать хвороста под двери и окна. Устройте погребальный костёр. Сожгите дьявольский вертеп!

— Сперва бы попа из дома вызволить, — замялся хорунжий. — Казакам бесчинство не понравится.

— Распустились, служивые! — замахнулся нагайкой строгий штабс — капитан. — Мало вас господин Шкуро порет.

— Наши казачки войной опалены, они и дурной приказ исполнят, — зыркнув исподлобья, не шелохнулся хорунжий. — Но как бы от местных станичников беды не дождаться.

Хаусхофер опасливо скосил глаз: со всех сторон к церкви подтягивался народ, у стариков виднелись в руках карабины.

— Разрешаю предложить священнику выйти из дома, — снизошёл до милости штабс — капитан. — Нам дряхлый любитель краснокожих без надобности.

Три десятка всадников Хаусхофер оставил вокруг своей персоны, остальные казаки спешились и присоединились к засевшим за плетнём подворья стрелкам.

Пока суетились у дверей и окон, из дома не раздалось ни звука, будто вымерли все внутри. Но, после выкрикнутого хорунжим предложения о сдаче в плен, Сын Ведьмы отозвался:

— Не заставляйте, служивые, брать грех на душу — уходите подобру-поздорову.

— Не хочешь сам сдаваться, хотя бы старика выпусти, — прокричал последнее предупреждение хорунжий. — Не то вместе угорите.

— Того господь бог не допустит! — громогласно заявил Сын Ведьмы, а затем уже чуть тише поведал станичникам горестную весть: — Скончался казак Матвей Ермолаев. До заката похороню старика.

— Я тебя ещё раньше похороню, Сучий Сын! — приподнявшись в стременах, хвастливо выкрикнул из-за голов охраны Хаусхофер и приказал хорунжему: — Поджигай вертеп!

В уложенные вязанки хвороста полетели факелы. Длинные языки пламени лизнули стёкла оконных рам. Рой выпущенных пуль разбил стёкла. Однако дым не вполз внутрь дома, а завесил оконные проёмы чёрной, шевелящей складками, занавесью.

Зло трещал горящий хворост, огнём охватило соломенную крышу. Заполыхало крыльцо и входная дверь. Жаром отогнало засевших за плетнём стрелков. Ощетинившись стволами карабинов, они попятились.