Однако никто в окошко так и не выпрыгнул. Бес затаился в сердцевине полыхающего кострища.

Внезапно будто бомба взорвалась внутри дома. Соломенную крышу сорвало и подкинуло высоко в небо. Дверь вышибло ударной волной, и вместе с пылающими остатками крыльца бросило на отряд всадников. Угли от хвороста из — под окон разметало вокруг искрящимся веером.

Горящие деревяшки осыпали лошадей и кавалеристов. Обезумевшие от ожогов лошади стремглав понеслись по улице. Всадники с трудом держались в седле, даже не помышляя противиться паническому бегству животных. Наездники суетливо пытались руками сбить с тлеющих одежд очаги раздуваемого ветром пламени. Хаусхоферу огненная щепка впилась в глаз. Штабс — капитан верещал как недорезанный поросёнок.

Веер сверкающих углей, словно рой разъярённых огненных ос, атаковал спешенных казаков. Рубахи прожигались насквозь. Казаки, побросав карабины, вертелись волчком, срывая с себя загоревшуюся ткань рубах.

Высоко в небе полыхала развеянная ветром солома с крыши, будто алая зарница под грозовыми тучами. Налетевший порыв ветра закружил дым от пожарища в широкую спираль.

Огненная волна странным образом не задела собравшихся вокруг станичников. Люди с изумлением узрели чудо: из пылающего дома, раздвигая телом языки пламени, вышел окутанный клубами дыма, словно чёрным плащом, Сын Ведьмы. На руках воина тьмы покоилось тело седовласого священника. У обоих ни единый волосок не обгорел, и на светлых ликах не виднелось ни мазка сажи. Одежды их тоже были нетленны. Будто и вправду святой дух оградил от дыма и пламени гиены огненной богоизбранных отца и сына.

То ли закатный луч солнца воссиял на металле нательного креста, то ли пламя пожарища отразилось алым бликом от начищенной до блеска красной меди, но яркая звезда вспыхнула на груди чернобородого пастыря. Алексей величаво шествовал по земле, а казалось — парил над пыльной дорогой, лишь слегка касаясь подошвами сапог. Крупное тело старого казака Алексей нёс на вытянутых руках осторожно, будто уснувшее малое дитя. Тяжёлая ноша не сгибала стройный стан высокого богатыря.

Станичники, раскрыв в изумлении рты, набожно крестились. А когда сын торжественно пронёс тело усопшего отца Матвея мимо обомлевшей толпы, то печальной процессией последовали за ним по улице. До самого погоста шли молча. Что удивительно — ни одна дворняга не посмела нарушить тишину.

Лишь позади людской колонны возникал отдалённый шум голосов. К траурной колонне присоединялись остальные станичники. Шёпотом пересказывалось явленное Сыном Ведьмы чудо. В хвосте процессии даже показались понуро бредущие казаки в обгорелых рубахах. Никого не оставило безучастным чудо крещения Сына Ведьмы огнём. Теперь инока, обласканного господом богом, называли уважительно — батюшка Алексей.

Пока станичники рыли могилу, батюшка Алексей отпевал усопшего. И молитва его была столь чудесна, что притихшей пастве мнилось, будто ещё чуть — чуть и невесомые тела воспарят к небесам. А вот землекопам другое чудилось, будто крупные пласты грунта отламывались сами собой — лопаты лишь подбрасывали землю, словно пух.

Багряные облака уже покрыли кайму горизонта, когда в наскоро сколоченный гроб уложили тело Матвея Ермолаева и опустили в сыру землю. Внезапно налетел сильный порыв ветра. И тут люди узрели очередное чудо: горкой сложенный у края могилы грунт хлынул в яму, будто сухой песок под напором бури в пустыне. Но, прежде чем весь земляной бархан сместился, Алексей успел установить в изголовье могильного холмика деревянный крест.

— Родная земля приняла в свои объятия святого мужа, — перекрестившись, изрёк батюшка Алексей. — Простите люди добрые, что достойных поминок не будет. Поутру предстоит дорога дальняя.

По людской толпе прокатился встревоженный гул голосов. Станичники разбились на кучки и совещались.