— Приостановите казнь! — внезапно разнёсся громкий голос вышедшего из-за спин солдатской шеренги чернобородого верзилы, облачённого в монашескую рясу. Лик его тоже был грозен, но поднятый над головой медный крест сверкнул лучом надежды. — Есаул, дайте шанс грешникам покаяться перед смертью.

В толпе обречённых взорвался гомон криков. Все взывали к справедливости, но никто не решался шагнуть из тени от высокой стены пакгауза к залитой солнечным светом полосе, контролируемой чёрными зрачками винтовочных и пулемётных стволов.

— Кто желает покаяться и вступить в святое воинство, дабы искупить свою вину кровью — сделайте лишь шаг к истинному свету и преклоните повинную голову! — громко на распев читал, словно молебен служил, рослый батюшка. Он не слушал суетных оправданий грешников, а лишь призывал к спасительному действу.

И будто подгадав момент, налетел жуткий порыв ветра, поднявший из-под стены наметённую временем пыль. Серое облако удушливой волной накатилось на грешников, засоряя глаза и забивая ноздри. Почти на ощупь, неосознанно люди делали шаги к спасительному свету. Лишь выйдя на солнечную сторону, чувствовали неимоверное облегчение, словно сбрасывали с плеч невидимый, давящий груз. Дышать становилось легко и свободно, только глаза слезились, очищаясь от пыли тёмной скверны.

Откуда ни возьмись, перед бредущей к свету плачущей паствой возникли письменные столы с форменными бумажными бланками. Требовалось лишь вписать личные данные рекрута и получить подпись. По уговору с полковником присланные писари споро оформляли документы, почти что, добровольцев. Никто из ступивших на спасительный путь грешников не желал возвращаться в давящее душу и тело серое марево в тени гиблого пакгауза. Люди надеялись на продолжение жизни, на возможность сбежать по пути следования эшелона к фронту или чуть позднее уползти из полевых окопов. Может, кого-то поймают, может, расстреляют, но шансов выжить потом будет гораздо больше, чем у оставшихся стоять под прицелом обозлённых казаков. Суровых палачей не разжалобить стенаниями о гуманности и милосердии законов Временного правительства. В том, что «псы самодержавия» с удовольствием разорвут дезертиров на части острыми зубами пулемётных лент — не сомневался никто.

Когда все грешники единодушно подписались в мобилизационных документах, рекрутов построили в длинную колонну, и под конвоем повели на склады, переодеваться в солдатскую форму. Лишённые вожаков, усталые и голодные, полностью деморализованные бандиты понуро брели по запасному пути, спотыкаясь о шпалы.

— Отлично сыгранный спектакль, господа, — подойдя к Алексею и есаулу, похлопал в ладоши полковник. — Я сам чуть не прослезился, глядя на искреннее раскаяние грешников. Да и остальная массовка у вас хороша. Особенно казачки замечательно роли палачей сыграли. Я уж подумал, что кто-то из них вот — вот сорвётся и полоснёт пулемётным огнём по толпе. Фарс удался на славу.

— Приказа не было, потому и не стреляли — недовольно нахмурившись, козырнул начальнику эшелона новый комендант города, — Господин полковник, разрешите обратиться к батюшке Алексею?

— Могли бы, есаул, и не спрашивать разрешения, — криво усмехнулся полковник. — После телеграфной «молнии» из ставки командующего фронта, я теперь уж и не знаю, кто тут чином старше.

Есаул на несколько секунд опешил, но, не ведая воинского звания руководителя операции, решил пока к важной фигуре обращаться по гражданскому:

— Батюшка Алексей, главарей разгромленной банды расстреливать будем по — настоящему или мне казаков убирать от пулемётов?

— Уводи станичников, — милостиво взмахнул ладонью инок.