— Доброй ночи, люди служивые, — приложив ладонь к внушительному медному кресту, покоящемуся на могучей груди, слегка поклонился встречным путникам странный тип. — Куда путь держите? Не заплутали случаем?

— Тебя, бородатая морда, спросить забыли, — зло оскалился старший дозора и прицелился в голову наглого махновца. Однако оценив шикарную чёрную папаху, подправил прицел, опустив ствол чуть ниже. Побоялся знатный трофей забрызгать мозгами. Хотя, похоже, у здоровяка их совсем немного-то и было, раз так по — дурацки решил на пулю нарваться.

— А зря, — сочувственно покачал головой дерзкий дурень. — Я бы направил на путь праведный. Глядишь, и живы бы твои товарищи остались.

— Товарищей себе в могиле ищи, собака анархистская! — сплюнул в сторону встречного молодой усатый казачок и объехал путника справа.

— Гриша, может, на месте прикончим убогого умишком? — объехал пешца слева другой всадник, отрезая путь к бегству.

— Не-е, мы сперва анархистского попа спытаем о его товарищах, — не спешил спускать пусковой крючок карабина главный разведгруппы. — Говори, скотина, кто в обозе катит?!

— Не бери греха на душу, станичник, — крепко взяв пальцами кончик массивного креста, приподнял от груди реликвию странный инок. — В лазарете лишь раненые и божьи люди, заботу о них несущие. Дай пройти с миром, казачок, и тебе мир будет.

— Вот, чёртов поп, сам на краю могилы стоит, а ещё анафемой грозится! — злобно загоготал старший дозора. — Лоб крести, злыдень красный, сейчас юшку тебе пустим.

— Бают, у анархистов кровь чёрная! — издевательски засмеялся молодой усач справа.

— Сейчас и проверим, — усмехнулся конвоир слева. — Григорий, пали в чёрта.

— Не по — божески казнь вершишь, станичник, — горестно вздохнул приговорённый к смерти инок. — Ты хотя бы имя у невинной жертвы спроси. Иначе у кого на божьем суде прощения просить будешь?

— Ну, и как звали покойничка? — оскалился в злобной гримасе палач и плотнее прижал приклад к плечу, готовясь к отдаче.

— Ронин. Может, ненароком слыхал, грешник? — отпустив крест, смиренно сложил ладони перед грудью благочестивый инок и, с дьявольской усмешечкой на губах, глянул прямо в глаза оторопевшему казаку. Словно демон в душу заглянул.

Казак ведал про грозного батюшку. Палец палача нервно дёрнул спусковой крючок. Но прежде чем он это сделал, невидимая дьявольская сила качнула ствол карабина влево.

Оглушительно грохнул в ночи выстрел.

Пуля из отклонённого ствола навылет пробила грудь левого соратника. Станичник опрокинулся спиной на круп лошади. Выпавший из рук карабин плюхнулся в дорожную пыль.

— Дядька Григорий, ты пошто в своего пальнул? — возмутился молодой подручный палача и попытался самолично привести приговор в исполнение, но патрон переклинило, дослать в ствол не вышло. — В ирода стреляй! В инока проклятого!

— Сдохни, бисова душа! — передёрнув затвор, Григорий опять вскинул оружие к плечу.

Палец потянул спуск, но карабин снова предательски дёрнулся, только теперь невидимая колдовская сила качнула ствол вправо.

Вспышка озарила ночь. Грохнул выстрел.

Молодой усач с пробитым сердцем завалился набок.

— Метко бьёшь, палач, — руку на казнях хорошо набил, — поиздевался над косоруким стрелком анархист.

— У — у — у, гад! — в отчаянии взревел казак и, торопливо передёрнув затвор, попытался пальнуть в колдуна прямо от бедра.