«Дядя Юра! Побежала на консультацию. Приду поздно. Кушайте, меня не дожидайтесь.

Юрий Васильевич с удовольствием съел три домашние котлеты, запил компотом и прилег на диван.

В раскрытое окно доносился уличный шум: гудели клаксонами «эмки», звук их был приятным, мелодичным, совсем не похожим на резкие однотонные сигналы немецких машин. Из репродуктора, укрепленного на уличном столбе, лилась знакомая мелодия: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»

Топольков сладко потянулся и с удовольствием подумал: «Дома…»

Проснулся он уже при электрическом свете, открыл глаза и увидел курносую девицу в пестром халатике.

— Проснулись, дядя Юра? Крепко же вы спали, даже похрапывали…

— Я похрапывал?.. Да я никогда не храплю.

— Вы совсем немножко похрапывали, чуть-чуть…

— Удивительно, я никогда раньше не храпел. Это только старики храпят…

— Что вы, дядя Юра, совсем нет. Я тоже, бывает, похрапываю. Это не от старости. Это — когда человек неудобно ляжет или нос у него заложит…

— А чего ты зовешь меня дядей? Ты же, кажется, моя двоюродная сестра?

— Не двоюродная, а троюродная. Мой отец и ваш отец были двоюродные братья, а дед мой и ваш дед были братьями родными. Их так и называли — Топольки, потому что фамилия Топольковы, и оба были высокие и беленькие…

— А ты откуда знаешь?

— Дедушку своего я помню. Правда, он был уже сгорбленный, совсем не похожий на тополек, а про вашего дедушку мне папа рассказывал.

— А фамилия у тебя какая? — спросил Юрий Васильевич.

— Какая же еще? Тополькова, конечно! — удивилась и даже как бы обиделась Валя.

— Ну, конечно, конечно. Как-то я сразу не сообразил…

— Ой, я совсем забыла, вам же письмо тетя Гаша передала.

Топольков развернул вдвое сложенный листок из ученической тетради и узнал материны каракули.

«…буде так случится, сынок, шо сможешь приехать в энтом году, приезжай, буду рада…

Ждала тэбэ еще в прошлом годе, гусей откормила, а теперь есть у нас двухгодовалый бычок. Ежели приедешь, мы иво забьем. И мясца свежего вдоволь наешься. Приезжай, ради бога, хочь на недельку, а то я все глаза уже выплакала…»

Юрий Васильевич и так собирался поехать, а письмо матери и вовсе его растрогало.

— И еще, дядя Юра, вам привет… — заговорщически, с лукавинкой сказала Валя.

— От кого?

— А вот догадайтесь!

— От отца твоего, что ли? — спросил Юрий Васильевич, хотя наверняка знал, что не от Валиного отца. Не таким тоном она говорила.

— И совсем не от отца, а от одной девушки…

— От какой это девушки?..

— От Маши. Я когда сюда ехала, она мне все уши прожужжала: смотри, говорит, не забудь, передай привет…

— Она что же, в Усть-Лабинской сейчас?

— В Усть-Лабинской, на каникулы приехала…

Закончив свои дела в Москве, Топольков стал собираться на родину. Валя, придя с очередной консультации и увидев дядю Юру, упаковывающего чемодан, не без намека заметила:

— Жаль, дядя Юра, что вы скоро уезжаете. Но я понимаю, вас ждут…

— Конечно, ждут. Мать ждет.

— Я ж и говорю: ждут… — Валя даже не пыталась скрыть своей иронии.

— А ты, оказывается, ехидна, сестричка… И почему ты опять зовешь меня дядей Юрой? Какой я тебе дядя?

— А как же мне вас называть? Юра?

— Ну, на худой конец, зови Юрием Васильевичем, а то — дядя, дядя… Тоже мне племянница нашлась…

— Так вы когда едете, завтра?

— Завтра, Валя, завтра…

Топольков не стал давать телеграммы.