Еще издали увидел он станицу, где прошло его детство. Далеко раскинулись ее домики на высоком берегу Кубани. Солнце уже пошло на убыль, когда он подъезжал к Усть-Лабинской, но по-прежнему жаром дышала желтая, недавно скошенная стерня, горячая пыль, взбитая автобусными шинами, лезла в ноздри, даже со стороны Кубани не веяло прохладой, будто это не река, а парное молоко.

Кое-где уже желтели в садах ранние абрикосы, темно-красные вишни призывно темнели в пыльно-зеленой листве. Благодать.

— Остановите, пожалуйста, — попросил Топольков водителя, увидев знакомого, матушкиного соседа кузнеца Никиту.

— С прибытием вас, Юрий Васильевич! — Кузнец почтительно снял картуз. — А матушка ваша на базар в город поехала, кислое молоко продавать.

— Разминулись мы, значит. Здравствуйте, Никита Фомич. Жаль…

— Да вы не печальтесь, она скоро возвернется, а Люба, сестренка ваша, должна быть дома…

Люба была дома. Увидела брата, побежала навстречу, повисла на шее…

— Юра! Молодец, что приехал! — стала целовать горячими губами, пахнущими молоком.

— Ну-ка, сестра, дай я на тебя погляжу.

Люба отстранилась. Была она моложе Юрия Васильевича, но уже пять лет как замужем. Первого ребенка недоносила: выкидыш. Еще был один выкидыш. Люба уже горевала — детей не будет. И вдруг родился. Мальчик.

— Как же назвали его? — спросил Топольков.

— Как отца — Петром, — гордо сообщила Люба. — Ой, ты извини, мне его сейчас как раз кормить пора, он у меня горластый. Погоди меня маленько.

Юрий Васильевич занес чемодан в дом, раскрыл его, стал доставать подарки: кофту вязаную — матери, Любе — отрез на платье, Петру — тонкий прорезиненный немецкий дождевик черного цвета, маленькому Петру — погремушки, в Москве купил, бабушке — темный, с крупными цветами полушалок. Все это разложил на диване. Был у него еще флакон французских духов для Маши. С мыслью о Маше Топольков вышел на крыльцо. Соседний двор отгораживала изгородь из ивовых прутьев. Во дворе никого не было.

Он не знал, что Люба успела на секунду забежать к Маше и шепнуть ей:

— Приехал.

Маша тотчас же сбросила старое ситцевое платьице, надела купленное родителями по случаю окончания третьего курса крепдешиновое, уложила на голове черную косу. Оглядела себя в зеркало. Облизала губы, чтобы были ярче, и, схватив сито с пшеном, будто собиралась покормить цыплят, выскочила на крыльцо:

— Цып-цып, цып-цып…

Был бы Юрий Васильевич понаблюдательнее, он бы понял, что в таком платье цыплят не кормят. Топольков подошел к забору:

— Здравствуй, Маша!

Маша, поставив сито на стол возле летней кухни, не скрывая радости в голосе, сказала:

— С приездом вас, Юрий Васильевич.

— Спасибо. Рад вас видеть, — ответил Топольков.

— Это вы всем девушкам так говорите? — Маша опустила глаза.

— Ну что вы? Какие там девушки в Берлине…

Маша подняла голову:

— А разве в Берлине нет девушек?

— Есть. Но это же немки, а я русский…

— А там, где вы работаете, разве русских нет?

Топольков вспомнил ревнивого Костикова, его жену, невольно улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Маша.

— Вспомнил своего коллегу и его жену… Хорошо, что мы снова встретились, Маша.

— Вот и неправда.