«Я бы тоже хотела многое показать Вам (было зачеркнуто и написано «тебе»). Если я вижу что-то красивое, то мне хочется, чтобы это увидел и ты…»

«И за грамматику, и за содержание — «пять с плюсом».

«На Новый год я была в Усть-Лабинской. Еле добралась, столько снега. Заходила к твоей маме. Она здорова.

А вчера к нам в дом пришли самые настоящие сваты: «У вас голубица, а у нас голубок…» — смешно, правда?»

«Совсем не смешно. Какие, к черту, сваты?! Маша, ведь я люблю тебя!..»

«Юра, такими словами не бросаются. Я понимаю, ты журналист, у тебя — воображение… Люблю! Ведь ты даже ни разу не поцеловал меня».

«Маша, виноват. Разница в возрасте все время меня сдерживала. Как ни странно, но в письмах этой разницы я не ощущаю… Маша, повторяю: я люблю тебя! И буду повторять это каждый день… Я очень тебя люблю. Целую тебя. Твой Юра».

«Юра, я тебя тоже целую. И все-таки мне кажется, что ты придумал свою любовь. Ты далеко от Родины, один среди чужих людей, и твое воображение создало «девушку твоей мечты». Ведь мы виделись с тобой так мало…»

«Маша, в конце концов я не мальчишка и отвечаю за свои слова. Мой опыт общения с девушками, прямо скажу, невелик, и я никак не мог понять: нравлюсь я тебе хоть немного или нет? А теперь хочу узнать самое главное: согласна ли ты приехать сюда? Согласна ли ты стать моей женой? Буду очень ждать твоего ответа. Если не трудно, телеграфируй».

Каждый день в посольстве Топольков справлялся: нет ли ему телеграмм?

Но телеграмм не было. Наконец пришло письмо. Топольков с нетерпением разорвал конверт, пробежал глазами знакомый бисерный почерк и облегченно вздохнул. Уселся поудобнее в кресло и стал читать внимательно.

«Юра, я согласна, но давай подождем до лета, пока я окончу институт. Ладно? Целую тебя, твоя Маша».

«Машенька, милая, я не могу ждать так долго. Давай поженимся немедленно. А когда ты окончишь институт, то сразу же приедешь ко мне. За эти три-четыре месяца все необходимые документы для твоего приезда сюда будут готовы… Завтра же я поговорю с послом…»

«Юра, ты сумасшедший, но, как ни странно, это мне нравится…»

Этого письма Топольков не получил — он был уже в дороге.

Из Берлина он выехал в демисезонном пальто, в шляпе, а Россия встретила его морозами и снегом. В Москве Юрий Васильевич сбегал в ГУМ, купил меховую шапку. На зимнее пальто разоряться не стал: предстояли большие расходы — свадьба и Машин переезд.

В Краснодаре Юрия Васильевича встречали Никита Фомич, Люба. Никита Фомич взял у председателя колхоза пару коней, сани.

— Вон в санях тулуп, закутывайся, а то, гляди, не довезем тебя до невесты, замерзнешь, Европа… — добродушно пошутил Никита Фомич.

Давно не был в родных краях Топольков зимой. Отвык и от морозов, и от снега. Но быстро согрелся, закутавшись в тулуп. Сладко пахла овчина — пахла детством, когда он мальчонкой, намерзнувшись на улице, с ледяными после игры в снежки руками, забирался в зале на припечку, на которой лежали старые полушубки, едко пахнувшие овчиной.

Мерно позванивают колокольчики на дугах. Сытые справные кони идут легко, рысью. Под полозьями скрипит сыпучий искристый снег. Белая бесконечная равнина вокруг — и справа, и слева, спереди.

— Не замерз, братушка? — кричит Люба.

— Хорошо…

— Чего?

— Хорошо, говорю…

— Чего хорошего, дай нос тебе потру, а то без носа Маша не примет…

— Как у Гоголя, помнишь, Люба, птица-тройка…

— Помню.