Заночевали они в каком-то хуторе. На другой день еще раненько приехали в Усть-Лабинскую. Юрий Васильевич хотел тотчас же отправиться в загс, но мать и Машины родители запротестовали:

— Что ж это у нас будет, как не у людей, надо же сначала сватов заслать и чтобы все было чин по чину.

…Когда Маша и Юрий Васильевич на тройке подъехали из загса, у ворот их встречала толпа родственников и приглашенных. Стали посыпать головы молодым монетами, орехами и конфетами…

И сразу гурьбой повалили в дом, за столы. Родители постарались: Глафира Андреевна кабана заколола — окорока закоптила, свиная домашняя колбаса получилась румяная да сочная; Машины родители забили бычка — соуса наготовили целый чан. Горы пирожков лежали на железных противнях: с кабаком, с капустой, с горохом, с потрошками, с мясом, с фасолью, сладкие — с курагой, с домашним сливочным повидлом, с пьяными вишнями. Мать мазала их гусиным пером, макая в топленое масло, и горячими подавала на стол.

— Кушайте, гости дорогие, кушайте…

Столы были уставлены бутылками: белоголовые — с водкой и другие разные, цветные — с бражкой и медовухой. Тут же, неподалеку от стола, стоял большой жбан кваса с половником для желающих утолить жажду…

Людей набился полный дом. Дело нешуточное — Глафира Юрку своего женит… Дипломата, с Берлину… Он за ручку с разными там гитлерами по утрам здоровкается.

Над Юрием Васильевичем наклонился бородатый мужчина в цветастой рубахе, чуть пошатываясь, шепелявил:

— Ну, ты скажи, Юрий, можем мы верить энтим, немцам? — Бородатый старался говорить внушительно, трезво, что давалось ему с трудом. — В германскую, когда я воевал з ими, у них таки каски были с шишечками… Дак я под эту шишечку и брал германца на мушку, — забыв уже, что спрашивал вначале, шепелявил бородатый.

— Это кто, мама? — шепнул Топольков.

— Да дядька твой, Терентий, на хуторах он живет…

Неожиданно разобрав шепот племянника, Терентий обиделся:

— Сукин ты сын, Юрка! Дядьку родного забыл… А ты помнишь, как я тебе «петушков» на палочке привозил вот таких? — И показал размером с детскую головку.

Юрий Васильевич вспомнил дядьку Терентия и «петушков»… Был тогда дядька заметно моложе и без бороды.

Гости, захмелев, раз от разу все громче кричали «горько».

Уже ярко горели от поцелуев Машины губы, а гости все не унимались… «Смешно сказать: в первый раз целуюсь со своей женой… — с веселостью подумал он. — Маша — моя жена…» Ему захотелось произнести это слово:

— Жена…

— Что, Юра?

— Ничего, Машенька, я очень счастлив…

Маша тихонько засмеялась:

— Ты просто пьяненький…

А к Юрию Васильевичу подходили и подходили близкие и дальние родственники, все, кто помнил его с детства, играл с ним в лапту, в казака-разбойника… И каждый просил уважить, выпить с ним…

— Был ты в детстве, Юрик, такой болезный, — тоже уже в крепком подпитии говорил Никита Фомич. — А теперь гляди — державу нашу за границей представляет. Слышите все, Юрий наш представляет за границей Советскую державу. — Никита Фомич поднялся с полной стопкой белой: — Давайте выпьем за это…

— Выпьем, выпьем… беленькой!..

— Не могу я уже беленькой…

— Тогда медовухи, она солодкая…

Крепкий приторно-сладкий напиток обжег горло.