— Они хотят меня выкурить отсюда, — сказал Брэндэндж Тополькову при встрече. — Но черта с два! Я еще половлю рыбку в их мутной воде. А на их «бецугшайны» я плевал, всем необходимым меня снабжает клуб иностранных журналистов. Почему бы тебе, Юрас (так он называл Тополькова), тоже не вступить в этот клуб?

Клуб иностранных журналистов объединял представителей прессы независимых стран или считавшихся независимыми, таких, как Болгария, Румыния, Венгрия и вновь образованные под эгидой Гитлера Словакия и Хорватия. Клуб был нашпигован журналистами сомнительной репутации, соглядатаями гестапо, не имел своего печатного органа, но мог по крайней мере организовывать встречи, оказывать материальную помощь журналистам, по какой-либо причине впавшим в нужду. Клуб также закупал продовольствие в Бельгии, Голландии, Франции и даже в Австралии и Канаде и снабжал дефицитными товарами своих членов.

Министерство иностранных дел решило сделать подарок клубу — выделило для него в центре города роскошный особняк. На верхних этажах в отдельных комнатах — телефоны, откуда можно было связаться с любой страной мира. Ни для кого не секрет, что телефоны прослушивались. Нередко при передаче нежелательных материалов внезапно обрывалась связь «по техническим причинам», тем не менее отказываться от этого простого удобного помещения с дешевой столовой, что было существенно для многих журналистов, не имело смысла. Телефонные разговоры прослушивались везде.

Для вступления в клуб необходимо было внести довольно солидный вступительный взнос. Немалыми были также месячные взносы. Требовались еще две рекомендации членов клуба.

Топольков посоветовался с послом, и тот порекомендовал ему вступить в клуб. Поручительства дали Брэндэндж и корреспондент шведской газеты «Тагесблад» Свенсон.

В первое же посещение клуба Брэндэндж потащил Тополькова в бар.

Там был широкий выбор импортных вин и настоящий бразильский кофе. Обслуживали кельнеры-мужчины, но были и две официантки, «для разжигания аппетита», как выразился Уолтер. Одна на тележке развозила кофе, другая, с подносом, предлагала сигареты. Та, что разносила сигареты, была воплощением скромности: гладко зачесанные назад каштановые волосы, наглухо застегнутая безукоризненно белая блуза и черная, обтягивающая спортивную, девичью фигуру длинная юбка. Никакой косметики — даже губной помады. Соответствующими были и манеры — застенчивая вежливость, целомудренная сдержанность, скупая улыбка. Вторая была прямой противоположностью: пышнотелая блондинка, короткая юбка колоколом, черная блузка с глубоким вырезом, подчеркивающая матовую белизну тела, накрашенные, чуть влажные, зовущие губы и поощряющая улыбка.

Брэндэндж и Топольков говорили на английском, и метрдотель, очевидно, примял обоих за американцев.

Подавая счет, склонившись в почтительном поклоне, он шепнул:

— Майн герр, филяйхт воллен зи медхен хабен?

Топольков сразу же в вежливой форме отказался:

— Их бин гейте айн бисхен мюде, абер морген…

Уолтер же спросил:

— Вифиль?

— Дер прайс ист фершидене… — И сунул американцу конверт с фотографиями девиц. На оборотной стороне фотокарточки стояла цена.

— Уолтер, зачем тебе эти платные шлюхи? — спросил Топольков, когда метрдотель отошел.

— Мой мальчик! — Брэндэндж иногда так обращался к Тополькову. — Я, по крайней мере, уверен, что здесь они чистые. Их каждый день проверяют врачи-эсэсовцы.

…В вагоне по пути в Лейпциг Тополькову очень хотелось поговорить о Маше.