В тридцать девятом году Эрику призвал «Трудовой фронт». Она должна была два года отработать на каком-либо военном предприятии.

Эрике еще повезло: она попала на завод Хейнкеля в Ораниенбург, около Берлина, и могла часто наведываться домой.

В первый раз она приехала в светло-синем платье-спецовке и красной косынке — все девушки «арбайтсдинст» носили такую форму. Топольков застал ее с заплаканными глазами.

— Тяжело на новом месте? — спросил он.

— Я работаю в цеху, посмотрите, какие у меня руки…

Да, это были руки не конторской девушки, какой была Эрика прежде.

Но к концу года ее настроение изменилось — в Ораниенбург привезли военнопленных поляков, они заменили немцев на тяжелой работе. Потом в Ораниенбург привезли пленных французов, и Эрика к месту и не к месту вставляла в свою речь восклицание, заимствованное у французов: «О-ля-ля».

Эрика снова стала работать в «Бюро». Теперь домой она приезжала веселая, стаскивала с себя униформу и обряжалась в новое платье. У нее появилось много новых платьев.

«Раньше вы хорошо зарабатывали на пушках, а теперь еще больше зарабатываете на самолетах», — Тополькова так и подмывало сказать ей эту фразу.

В их отношениях стал заметен холодок. Если прежде они только время от времени пикировались, то теперь ни один разговор не обходился без колкостей. Узнав, что Топольков женился и собирается съехать с квартиры, Эрика воскликнула:

— О-ля-ля!.. Это очень кстати, господин Топольков, я тоже собираюсь замуж, и освободившаяся комната нам очень пригодится.

— Вы возвращаетесь? Вы уже выполнили свой долг перед фюрером? — Топольков не скрывал своей иронии.

— Не совсем, — ответила Эрика довольно резко. — Долг немецкой женщины родить фюреру сына-солдата.

— Вы хотите, чтобы ваш сын был солдатом и испытал все ужасы войны?

— Какие ужасы, о чем вы говорите? Поговорите с нашими солдатами. Разве они испытали что-либо ужасное в войне с Польшей или Францией?

— Но ведь война бывает и другой, Эрика…

— Какая же это другая война? И с кем? Не с вами ли, русскими?

Нет, Топольков решительно не хотел, чтобы Маша встретилась с этой женщиной. Надо было как можно скорее подыскать квартиру, но он это сделает сразу после Лейпцига.

В Лейпциг Топольков ехал в одном купе с американским журналистом Уолтером Брэндэнджем.

С Уолтером Юрий Васильевич был хорошо знаком, часто встречался на приемах в германском МИДе, на пресс-конференциях и в клубе иностранных журналистов.

Брэндэндж был симпатичен Тополькову. Когда они знакомились, Юрий Васильевич спросил Уолтера, какую газету тот представляет.

— Целую свору… Когда много хозяев, то у журналиста больше независимости, — пояснил американец.

Однажды на пресс-конференции он задал начальнику отдела прессы германского МИДа щекотливый вопрос и тем самым привлек к себе всеобщее внимание.

— Правда ли, что доктор Геббельс, Геринг и другие крупные политические деятели рейха имеют вклады в иностранных банках, о чем пишется в американской прессе?

Всем было известно, что совсем недавно немецкие официальные власти подвергли остракизму американского журналиста Пиркса за то, что тот опубликовал в «Нью-Йорк таймс» подобные материалы. Его перестали приглашать на пресс-конференции, официальные лица отказывались с ним разговаривать. В конце концов Пирксу ничего не оставалось, как покинуть Германию.

Брэндэндж отделался шишками. Месяц его не приглашали на пресс-конференции и лишили «бецугшайнов» — талонов на хлеб и мясо, без которых при карточной системе невозможно было журналисту организовать встречи за кружкой пива.