— Машенька, ты прости меня… Ты ждешь ребенка?

Маша тотчас же покраснела.

— Уже заметно, да?

— Ну что ты, милая, разволновалась… Не стыдиться, а гордиться этим нужно.

— А я горжусь, Мария Ивановна, но… знаете, Юра никогда не видел меня такой, а вдруг увидит и…

— Увидит и разлюбит… Да? Ты прости, Машенька, что я тебя так называю, но ты просто дурочка. Это я тебе как мать говорю, любя…

— Но ведь я слышала, что… что некоторым мужчинам это не нравится. И они, они, как бы сказать, ну не любят женщину в такое время, а некоторые, некоторые даже ненавидят…

— Ненавидят? Не знаю, не встречала… А не нравится — такое бывает… Когда я первого носила, мой Сеня переселился от меня на диван. Я говорю: ты чего? А он мне в ответ: боюсь, а вдруг ночью задену тебя как-нибудь. Но я-то вижу, что не нравлюсь ему: лицо в пятнах, живот — торчит… Ты носишь аккуратно, даже ничего не заметно, а у меня живот был большой… Но мы оба с Сеней тогда молоды были и глупы: мне восемнадцать, а ему девятнадцать… А когда я второго ждала — мы были постарше, — тогда ничего… Твой Юра ведь тоже не мальчик?..

— Конечно, он не мальчик. Но знаете, Мария Ивановна, он как ребенок…

— Я встречала его в посольстве. Он действительно выглядит молодо, моложе своих лет. Но люди о нем отзываются хорошо: степенный, выдержанный. — Марии Ивановне хотелось сказать Маше приятное.

— Ой, Мария Ивановна, я все еще не верю, что я еду. И куда? В Берлин! К кому? К своему мужу! А кто мой муж? Советский пресс-атташе!.. Я и в Москве-то раньше никогда не бывала.

— Ничего, девочка, к хорошему привыкаешь быстро, — успокоила Мария Ивановна.

Вертя в руках декларацию, Маша чуть прыснула:

— А что, Мария Ивановна, ставить в графе: везете ли вы оружие? Я напишу: «Везу пулемет!» — И, не дождавшись ответа, тут же спросила: — Вот здесь насчет золота… У меня золотое перо в авторучке — Юра подарил. Писать?

— Нет. Это не надо. А если есть кольца, серьги, золотые монеты — это нужно писать.

— Ничего этого у меня нет, — как-то даже радостно сообщила Маша.

Поезд медленно протащился по мосту через Буг. Окна в вагонах приказали закрыть. Маша прижалась к оконному стеклу — аж нос расплющился, — увидела внизу воду, на которую падали отблески фонарей, а берега были темные, и зелень сливалась на них в черные, причудливой формы, пятна.

Когда пересекали нейтральную полосу — железнодорожное полотно вошло в своеобразный загон из колючей проволоки: проволока справа, слева и сверху. Все было освещено яркими прожекторами: шпалы, песок на железнодорожной насыпи и прилегающие к дороге кусты. Но вот поезд снова нырнул в темноту. После света она была густой, непроницаемой. Это была уже Германия, а точнее, Польша, Генерал-губернаторство, как пояснила Мария Ивановна.

— Сейчас мы остановимся, — сказала она. Но поезд не остановился, а пошел дальше, набирая скорость. Мария Ивановна высказала свою догадку: — В Бресте мы простояли дольше положенного. Наверное, из-за опоздания документы решили проверить в пути…

Ни Мария Ивановна, ни Маша не знали и не могли знать, что начальник немецкой пограничной железнодорожной станции получил приказ: поезд Москва — Берлин не задерживать, а как можно скорее направить его в глубь Германии, и чтобы никто из пассажиров не заметил, что на запасном пути стоял эшелон с танками, которые выгружались.